– Как мы вам рады, ребята! – сказала лучезарная Белла. – Григол, Боря, посмотрите, что они принесли. Где вы его взяли в это время?
– Сам пришел, – неожиданно смутившись, сказали мы.
Есть такое украинское слово – щiрость. Это вроде щедрости, только больше относится к душе. А украинский я вспомнил потому, что мы с Гоги приехали в село Болотня, недалеко от Чернобыля, к гениальной украинской наивной художнице Марии Примаченко, с которой я дружил много лет, а Гоги стал своим с первой минуты.
«Сколько ей, под восемьдесят? Я ее люблю, она настоящая женщина. Понимаю Сержика Параджанова, который опекал ее».
Мария Авксентьевна, опираясь на костыли, которые сопровождали ее с детства, с редкой улыбкой смотрела на Харабадзе. Было видно – понравился. Она даже хотела его женить на аккуратненькой односельчанке, обманувшись из-за седеющей бороды в возрасте «жениха». И потом от смеха утирала слезы, узнав, что «невеста» чуть не в два раза его старше.
Вернувшись в Тбилиси, Гоги пришел к своему приятелю – заведующему складом Лавки художников Алику Гургенадзе.
– Голландская гуашь у тебя есть?
– Только для членов Президиума Союза.
– Давай всю! Марии Примаченко пошлем.
– Нет, Гоги, убей! Всю не могу. Давай председателю один комплект все-таки оставим.
Этими красками Мария работала больше года.
Мы сидели в темной холодной квартире Гоги Харабадзе. Электричества нет, газа нет. Время такое. На столе вино, лобио, хлеб. Празднуем встречу.
– Мне позвонил человек, – говорит Вахушти Котетешвили, поэт, собиратель грузинского фольклора и кровный брат нашего друга Славы Голованова. – Шутит в трубку: «Это бочка Диогена?» – «Нет, дорогой, это Диоген без бочки».
Дом Вахушти сожгли во время гражданской войны девяносто второго года.
– Несмотря на то что поиски независимости подтолкнули грузинских руководителей сократить изучение русского языка, я прочту вам Цветаеву, – говорит он.
Гоги на месте тамады во главе стола говорит: «Они убрали русский язык из школьной программы. Дети не смогут читать Пушкина и Гоголя в оригинале. Кому от этого хуже – Гоголю, Пушкину?»
Он нанял учителя русского языка своим внукам, чтоб они не потеряли великую связь культур и наши связи сохранили.
Гоги в разгар антигрузинской истерии в России записывает диск переводов и стихов, посвященных Грузии, написанных русскими поэтами. Пушкин, Лермонтов, Есенин, Пастернак, Окуджава, Бродский, Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Мандельштам.
«Мне Тифлис горбатый снится».
И мне, и мне.
Миша Чавчавадзе, художник и лучший человек, у которого тоже разрушили дом, сказал:
– У меня ничего нет, но даже то, что осталось, тяготит меня, если мешает общению с друзьями. Юра, береги свои отношения со Славой Головановым, с Сережей Юрским, с Митей Чуковским, со Славой Францевым, Саввой Ямщиковым… Они связывают не только тебя с ними, они связывают нас.
Мудр Миша, точен Гоги, горек Вахушти, нежен архитектор Лело Бокерия:
– Надо беречь добрые заблуждения.
Мы и берегли. Казалось.
– Я не могу спать у окна, – сказал Андрей Миронов.
– А я могу.
Тогда я мог спать где угодно. Это был семьдесят второй год. Мы с любимым артистом миллионов приехали в Брест на автобусе, чтобы присоединиться к другим участникам группы поддержки советских олимпийцев на Играх в Мюнхене. Я, командированный газетой и приглашенный заведующим отделом спорта олимпийским чемпионом по борьбе Александром Иваницким, должен был в Олимпийской деревне выпускать фотолистки, а Андрей вместе с другими известными певцами, композиторами и артистами – поднимать боевой дух команды. Кроме нашего «Икаруса» в Германию направлялся и автобус с грузинской «делегацией молодежи».
Сэкономив на билетах и посмотрев дорогу, мы прибыли в Брест, где комендант общежития назвал нам номер комнаты.
Моя кровать – у окна – была свободна, а на той, что выбрал Миронов, поверх одеяла лежал одетый незнакомый нам грузин.
– Это моя постель, – нервно сказал Миронов.
– Ваша? – вежливо спросил грузин.
– Да, моя!
Молодой человек встал, оказавшись чуть не на голову выше Андрея, аккуратно скатал постель в валик и с очаровательной улыбкой протянул Андрею:
– Возьмите!