В советское время в магазинах бытовой химии было запрещено продавать разнообразные средства на основе метилового спирта. Во всем социалистическом лагере. Помните чудесный анекдот? Приходит мужчина в хозяйственный магазин и спрашивает продавщицу:
– Зинаида, политура есть?
Она отрицательно качает головой.
– А «БЛО» для мытья окон? А пятновыводитель «Ромашка»?
Та же молчаливая реакция.
– Значит, ничего легонького?
С двумя бутылками я вошел в автобус и обратился к доценту Первого мединститута Владимиру Цомыку:
– Пастер, чтобы уберечь человечество от гибели, испытывал лекарство на себе. Мы – твое человечество, Вова!
Отважный поступок советского уролога вселил надежду на лучшую жизнь мужскому населению автобуса.
– Можно! – сказал он, отхлебнув технического средства. – Но только после пересечения нашей границы.
Это лирическое отступление нужно было для того, чтобы скоротать время в пути до брестского пункта пограничного досмотра, куда, кстати, мы приехали все живые и где читатель вновь встретится с Георгием Езекиевичем Харабадзе, автобус которого причалил вслед за нашим к длиннющим низким столам, обитым кровельным железом. Москвичей досмотрели формально: яд, оружие, валюта есть? Яд был уже внутри, валюты и оружия не было. Гуляйте.
В грузинский автобус вошла целая команда таможенников.
– Это чей чемодан? Это, это?.. А это чей, я спрашиваю?
Руководитель группы, секретарь ЦК комсомола Грузии (впоследствии наш друг) Нугзар Попхадзе подошел к Харабадзе и страшным шепотом спросил его:
– Гоги! Это твой чемодан? Что там? Не позорь республику!
– Хозяин чемодана, на выход!
Гоги смущенно и неохотно пошел за толпой таможенников к металлическому столу. Там уже стояли зрители, жаждущие разоблачения.
– Открывайте!
Он долго искал ключ, накаляя атмосферу. Предвкушение крупного улова захватило и служивых, и любопытных. Попался грузин. Харабадзе скорбно, но достойно стоял над чемоданом. Ну, попался. Что делать? Наконец он отомкнул замок и поднял крышку. Зрителям открылся вид на синий бархатный костюм, подаренный дочерью экзарха Среднеевропейского.
– Под ним, под ним! – нервно сказал старший.
Жестом факира Гоги резко поднял костюм, и глазам собравшихся открылся внутренний объем чемодана, чуть не до краев заполненного фирменными советскими пакетиками кофе «Арабика» по девяносто копеек каждый, с изображением кофейника.
Таможенники, лучше других знавшие, что автобусы проехали в одну сторону три страны, где можно было все это продать, и в другую три, замерли в недоумении.
Старший взял пакетик в руку и, повертев его, спросил севшим голосом:
– Что это?
– Кофе, – ответил Гоги.
– Но почему?
– Очень кофе люблю.
Он закрыл чемодан и пошел в автобус.
– О, Гоги! Шени деда… – с восхищением сказал Попхадзе. Реноме республики не пострадало.
К друзьям я всегда был привязан больше, чем к родственникам, может, оттого, что достоинства и недостатки наши были общим добровольным выбором, а родственники, хоть бы они были обсыпаны сахаром, – все-таки принуждение к общению. Да, собственно, их у меня и не было. Мама, папа, сын, теперь внуки, два уже отдаленных брата, сводный и двоюродный, – это не родня, а родные. А так, разве что второй муж первой жены моего отца и дальняя то ли тетка, то ли сестра… – приятные люди.
Мои привязанности и связи, то есть чувства, никогда не засвечивали изображение. Правда, скрытое для других, потому что всё, что наблюдаю и фиксирую, – не проявляю (ношу в себе такой вот фотографический перевертыш). Ни корректировать, ни исправлять на свету скрытое изображение не стремлюсь. Правда, женщин и существующий строй в поисках совершенства иногда донимал словами и претензиями. Но почти всегда безрезультатно. Впрочем, не роптал – сам-то из чего собран?!
Как меня опровергнуть и улучшить, если я вежливо упрям, слушаю многих, слышу некоторых, полезные советы хотя и принимаю (часто, чтоб не спорить бессмысленно и не портить отношения своими устными словами), не оспариваю очевидные для меня чужие заблуждения – своих хватает – и оставляю дверь открытой, как в «Пер Гюнте». А в ночной (равно как и в дневной) бессоннице опровергаю бесконечными повторами свою толерантность, чтобы принять при пробуждении решение, которое выглядит как осуществление предложенного мне, однако на самом деле является результатом, спровоцированным мной самим.
Понятно? Ну, в общем, накануне Олимпийских игр в Мюнхене я ушел из дома, и довольно долго потом тынялся по чужим квартирам и случайным ночлегам в разных местах. Эта одиссея, обогатившая жизнь близким общением с моими замечательными друзьями, заслуживает отдельного текста. Не сейчас.
Мне рассказывали, как очень известный музыкант и учитель музыкантов, красивый мужчина (никаких аналогий), вел класс в консерватории, окруженный поклоняющимися ему учениками, как вдруг без стука распахнулась дверь, и в нее буквально влетела эффектная кавказская женщина. Она рванулась к маэстро и, молча влепив ему пощечину, покинула комнату.
Ученики замерли от ужаса.