По ней можно проследить возникновение послевоенного человека позднего тоталитаризма. Дедушка – коммунистический (сталинский) министр, бабушка – англичанка, отец – скульптор, двоюродный брат – диссидент, один из семерых, вышедших к лобному месту с протестом против оккупации советскими войсками Чехословакии, муж сестры – диссидент, основавший вместе с Сахаровым и Твердохлебовым комитет по защите прав человека, лишенный гражданства в 1972 году. Юная тогда еще и никакая не леди, она активно участвует в движении, помогает Солженицыну и диссидентам, на грани ареста уезжает по приглашению первого мужа и отца сына Антона в Америку, где работает в издательстве «Ардис», встречаясь с Аксеновым, Бродским, Алешковским, Войновичем… многими, кого издавали Профферы, отправляется на родину бабушки, в Англию, где превращает свою квартиру в коммуналку для диссидентов и гонимых, работает на BBC в русской редакции и выходит замуж за барона Роберта Годфри Филлимора, хорошего человека, трубочника и жуткого выпивоху.
(Сначала я думал написать про прогулку с леди Филлимор в скверную погоду в самом конце, но потом решил, что печальных событий и без этого вечера у нее будет достаточно. Наравне с радостью.)
В машине по дороге в имение я узнаю, что они с лордом расстались. Не развелись, но отпустили друг друга в собственные жизни. И пребывают в разных местах.
Мы сидели за грубым столом, в тяжелых, как мне теперь кажется, креслах под высоким деревянным потолком какого-то, может быть, прекрасно и уютно реконструированного амбара и разговаривали. За большими окнами провинциальная (бывает такая?) Англия: зеленая ровная трава, подстриженная овцами, проволочные заборы, обозначающие владения, но не защищающие их, свинцовые облака и временами порывистый ветер…
Леди Филлимор хороша, спортивна и доброжелательна.
Выпили по стаканчику и закурили.
«Ты куришь трубку? Сейчас я тебе сделаю подарок».
Через минуту она вернулась с состоянием. Тогда в стране хорошая курительная трубка из бриара была редкостью. Только великий питерский мастер Алексей Борисович Федоров с учениками производили, если удавалось достать хорошую деревяшку, достойный продукт. А тут, в руках у леди Филлимор, было чуть не полдюжины великолепных английских (что могло быть выше!) трубок.
– Возьми! Роберт бросил курить. К тому же он здесь теперь не бывает.
– Нет! – сказал я. – Только посмотрю. С трубками при жизни не расстаются. Это часть человека. Пусть лежат. Он вернется. За ними.
Она сказала:
– Пойдем гулять.
И мы пошли по дорогам среди чужих полей под низким небом. Я достал аппарат и сфотографировал ее. Это был, как мне кажется, лучший женский портрет, сделанный в Англии в это время. Мы вернулись в дом и допили вино.
– Ты видел в окне темного дома женщину, которая следила за нами? Здесь так бывает. Соседей интересует чужая жизнь.
Чужая жизнь, однако, не состоялась.
В этот момент раздался телефонный звонок. Она долго слушала, не проронив ни одного слова. Потом подвинула лежавшие на столе трубки ко мне.
– Теперь тебе ничего не мешает их забрать. Они ему больше на понадобятся.
Потом подошла к окну и стала смотреть на темные облака.
На этом можно было бы и закончить, дорогой читатель, но это всего лишь конец эпизода. Жизнь продолжилась. Леди вернулась в Москву, работала корреспондентом ВВС, организовала дома закрытый политический клуб, преподавала журналистику и влюбилась. Он был обаятелен и талантлив. Общителен, высок, как Роберт, и так же безудержно пил. Некоторое время они были вместе, потом он ушел, а сын его от первого брака продолжал жить рядом с опекавшей его леди Филлимор. (Потом она оставит ему свой дом.) Она продолжала любить.
Однажды мы были на даче у общих знакомых.
«Давай я подвезу тебя до станции?»
В это время раздался звонок, она подошла к окну и долго молча слушала. Там было веселое зеленое солнечное Подмосковье.
«Ты опять свидетель. Его больше нет».
Следующая ее потеря произошла без меня. Это был хороший, надежный человек – технарь, который в трудные годы строил бревенчатые дома, часовни и ставил в лесу кресты.
На крохотном участке леди Филлимор жили карликовые кохинхины, плимутроки, красавцы, род-айленды (особенно петухи), леггорны, павлины, пара котов, с полдюжины подобранных беспородных собак и белый конь по имени Пушкин, на котором леди верхом, иногда рысью, а то и галопируя, каталась вдоль Москвы-реки. Там он из плах поставил большую и очень толковую баню, в которой она и жила сначала одна, при бесконечном кружении друзей, желающих, как и она, сделать жизнь вокруг себя комфортной (ну, хотя бы приемлемой) для человека разумного. А потом с ним. Спокойно. Хорошо. Правда, парилку, где мы с ним порой грелись, пришлось перенести в сарай.
Он, кажется, совсем не пил, но умер.
Эксперимент ее жизни нельзя считать не вполне удачным.
Она хороша всегда (а уж в молодые годы!), умна, доверчива,
добра, общительна. Она любила и ее любили. Она много
работала для того, чтобы все люди на ее родине – в России —
жили свободно и счастливо. Не всё удалось. Семьдесят шесть