В природе ничего не бывает просто так. Всё имеет закономерность и цикличность. Эволюция (пусть простят меня нондарвинисты и большевики) – единственная приемлемая для нас форма перехода из одного состояния в другое. Две великих революции в природе ничего хорошего не принесли. Ледниковый период и всемирный потоп похоронили массу видов и изменили природу к худшему. Счастье, что они захватили лишь часть мира. То же самое можно сказать и о Великой Октябрьской революции. Замечу à propos, что все эти катастрофы имели место на территории бывшего СССР и прилегающих районов. Ничего себе ареал у нашего обитания!
Однако мы отвлеклись: значит, в природе все имеет закономерность. И если наш организм состоит из различных частей, то можно предположить, что и мы – часть какого-то организма. Суверенная, разумеется, часть.
«А! – закричали оппоненты. – Но мы законченный вид. Печень, к примеру, не может существовать отдельно…»
Минуточку! Во-первых, я бы не спешил ставить на нас крест. Не такие уж мы законченные. А во‐вторых, не надо лишнего самомнения. Муравей тоже сам по себе, но он часть единого организма-муравейника, пчела – часть роя, лев (царь зверей) – часть прайда, обезьяна – наша родственница – часть колонии… И человек, с небольшим допуском, если вы так хотите, – часть клана, племени, общества. Эти объединения и есть организмы (часть еще более крупных), и их жизнеспособность зависит от реальной информации, которой обмениваются его члены. От некой общей сигнальной системы…
Отец Александра Гавриловича, Гаврила Калистратович, после рождения сына и победы над Германией, в сером габардиновом плаще, серой же шляпе и скороходовских ботинках, отправился в Америку постигать тонкость процесса коксования. Пока другие командированные металлурги ждали теплохода с комфортабельными каютами, он сел в порту Констанца на румынский рудовоз и, не снимая плаща и шляпы, доплыл до Нью-Йорка. «Красный инженер отправляется в Питсбург», – писали газеты. В Питсбурге он почистил шляпу, плащ и скороходовские ботинки от красной рудной пыли и стал белым, как все, только без знания языка. Поудивляв американцев восприимчивостью к наукам, неизвестными им по словарям однокоренными словами и способностью наутро выглядеть много лучше хозяев, он вернулся в Макеевку, привезя в качестве подарков детям часы, а жене горжетку. Знания он применил так, что с хорошим коксом проблемы у нас больше не было.
– Как там американцы? – спрашивали в семье.
– Не время. Санька вырастет – расскажу, – отвечал Гаврила туманно.
Вторую сигнальную систему открыл не я. (Чужой славы не надо.) Порядковый номер ей присвоил великий русский физиолог Иван Петрович Павлов.
Бог наделил почти всех животных способностью издавать звуки, большинство из них обладает голосом, многие – языком (с некоторыми погрешностями к нему можно отнести систему звуков, означающих опасность, призыв к помощи, брачные намерения и так далее), и только человек – речью. Точнее, возможностью объясняться словами, которую он в себе отыскал в глубокой древности и развил.
Можно спорить о значении слова в становлении человека как вида и о его роли в превращении высокоразвитых животных в людей иной раз с достаточно высоким интеллектом, но нас интересует не это. Слово – жест в темноте, – обладая высокой информативностью задолго до рождения цивилизаций, выполняло функцию сигнала. Это, насколько мне не изменяет память, была та самая сигнальная система (вторая), которая помогала выжить организму – роду в тяжелых дореволюционных (доледниковых) ситуациях.
– Мамонт! – кричал первобытный человек, вернувшись из разведки ночью.
– Где? – спрашивал его иерарх.
– Там! – махал рукой разведчик.
– Где там? Ни хрена не видно. Ночь на дворе.
– Ну, это, так сказать, как его, как говорится, едренть туды его в болото.
– Все на болото!
И голодное племя, поев мамонта, выживало ненадолго. А в другой раз кто-нибудь более развитый орал с дерева:
– Наблюдаю лесной пожар. К юго-юго-западу. Скорость ветра три длины динозавра в секунду. Курс сто восемьдесят градусов.
– Экая неприятность. Надо сматываться на северо-восток.
Иерарх не обманывал народ не только потому, что был частью его. Но и потому, что в те времена еще не вполне владел языком. Это было время, когда не человек управлял словом, а слово человеком, и оно было природным, искренним и честным…
До появления религии, политики и искусства было еще далеко.
К тому времени, как Александр Гаврилович вырос, Гаврила Калистратович еще раз побывал в Америке уже как уважаемый профессионал. Известная сталелитейная компания пригласила его опять в Питсбург. Якобы похвастаться своим производством, а на самом деле выпытать: тем ли они идут одним (из двух) путем в прибыльном деле изготовления кокса.
Вот водят его по заводам – красуются. И все спрашивают: «Ну?..»