Подытоживая этот раздел труда, заметим: угнетение одного органа, обрабатывающего информацию, необходимую для защиты организма, дает толчок для более интенсивного развития другого.
Великий русский зодчий Щусев делал красивую вещь на заказ, однако, будучи человеком религиозным, учел традицию и не вознес почившее тело на постамент, а утопил его, как в могилу, ниже уровня земли. Такое архитектурное решение побочно породило уникальную профессию – предупредитель.
Попадающие с яркого света в сумрак Мавзолея паломники теряют на некоторое время (до адаптации) способность видеть, и тут стоящий в углу, невидимый вовсе человек монотонно, но твердо произносит: «Осторожно, ступенька! Проходите не задерживаясь».
Александр Гаврилович, углубленный в собственные мысли и предвкушающий возможность сравнить двух покойников, бессмертно поучающих живых, ступеньки не заметил, пропустив указание сотрудника мимо ушей. Оступившись, он упал навзничь, ударившись затылком, и надолго потерял сознание. Следовавшие за ним посетители молча поправили тело, чтобы оно лежало как-то организованно – в ряд, и прошли дальше не задерживаясь. Потом кто-то сложил ему на груди руки.
Теперь он лежал хорошо.
Ленин – Сталин – Талалаев… Точнее, расположились так: Талалаев – Ленин – Сталин. Граждане текли мимо, как раньше говорили, скорбной рекой без всякого удивления. Одни шепотом жалели новопреставленного: «Молодой какой!»
Другие судорожно соображали, кто этот неизвестный человек, игравший, очевидно, в их жизни роль, равную основоположникам. Выйдя на свет, они спешили к газетным киоскам почерпнуть на этот счет знаний и осторожно думали: «Видимо, человечище-то матерый… Но почему на полу лежит?»
Третьи, сравнивая на малом ходу лицо Александра Гавриловича с телом его соседа – Владимира Ильича, угадывали сходство и не без сочувствия замечали: «А в молодости-то он интереснее был – без бородки и усов. Что работа на благо народа делает с человеком!»
Эти – по выходе из склепа, – не расходясь, толкались на площади. Обсуждая увиденное и поглядывая на Мавзолей, где по-прежнему значились лишь два имени, они укреплялись в своих догадках.
А когда спохватившиеся служители вынесли наконец Александра Гавриловича из усыпальницы и он, глотнув свежего воздуха, очнулся, толпа всколыхнулась и тут же, избрав ходоков, направила их к ожившему телу с отчетом и за советом.
Талалаев же, придя в себя и оглядев депутацию, необъяснимым образом живо заложил большие пальцы рук за проймы жилета румынского пошива и, грассируя, произнес, словно продолжал вечный спор с оппортунистами: «Не ‘азличают! Видимо, дело в мозгах».
И сам же был этому поражен.
Продвигаясь к концу научного труда, вспомним, что виртуозное овладение речью создало опасные предпосылки для потери жизненно важной для человеческого организма (общества) информативной функции «второй сигнальной системы». Опасность этого явления тем более велика, что значительная часть человечества по-прежнему верит на слово, полностью полагаясь на дар, отваленный людям природой для продолжения жизни.
Люди из прошлого (ЛП), сталкиваясь с людьми из будущего (ЛБ), становятся жертвами созданной последними искусственной (то есть не человеческой) речи. ЛП по-прежнему верят обещаниям и планам, публичным откровениям и призывам, угадывая в неинформативных омертвевших словах, как им кажется, реальный смысл. ЛБ тоже еще далеки от совершенства: употребляя отдельные формулировки, содержание которых хотя бы частично подтверждается процессом существования социального организма, они продлевают коматозное состояние второй сигнальной системы.
– Чуешь, любезный братец читатель, куда я гну генеральную линию науки?
– Чую! – отчетливо «слышит» автор третьей своей сигнальной системой ответ любезного братца читателя.
– Тогда вот тебе ситуация не из приятных. По радио говорят: «Сейчас на улице плюс двадцать, сухо, безветренно. В дальнейшем жить будет хорошо, надо только потерпеть некоторое время». Гражданин выглядывает в окно. Там точно плюс двадцать, сухо и безветренно. Пройдусь-ка, мечтает, вдоль железнодорожного полотна… Идет… Навстречу ему начальник дистанции пути. «Привет, – говорит, – уже 22:30. Только что прошел почтовый до Пижмы, а те ядохимикаты, что здесь вылились из цистерны, оказывается, полезны гипоталамусу». Гражданин смотрит на часы – точно 22:30. Где тот гипоталамус, он не знает, но думает: «Дай для его улучшения полежу на рельсах, тем более что следующий поезд до Пижмы через сутки».