И теперь мы с вами отправимся вслед за костюмом в будущее, относительно того прошлого. Повествование это никого не принуждает следить за сюжетом, который если стройностью и напоминает ствол дерева, то с ветвями и сучьями, за которые постоянно цепляешься, пока по нему ползешь. А у ветвей свои ветки и побеги, и звучание нашего рассказа напоминает не строгую симфонию, но любимый автором рэгтайм с его сменой ритма, а то и тем, при этом имея в виду нечто общее, сложившееся в памяти как прожитое время.
«Время» – это слово автору нравится своей независимостью. В нем можно кое-что разместить, например свои прожитки прошлого. Но, похоже, у него нет будущего. Во всяком случае, оно опровергается конкретной границей отпущенных впереди дней. Позволим себе блажь считать, что время бывает только прошедшим, состоявшимся. А те годы (или дни), что впереди, не время еще, и неизвестно, станут ли они временем вообще.
А потому, пока жив, выбери воздух для дыхания. Но дыши сам. И время создавай свое. Кому-нибудь пригодится. Например, тебе самому. Допустим, вспомнить о костюме.
Подписная кампания в Одессе. Осенним утром 1969 года из купированного вагона харьковского поезда на запыленный солнцем перрон одесского вокзала вышли два приличных на вид господина. Тот, что постарше, был не то чтобы невысок и плотен, но элегантно компактен в своей темно-синей с тонкой светлой полоской финской тройке, купленной, по-видимому, в валютной «Березке», голубой сорочке и галстуке в тон. Он весело посмотрел нестерпимо голубыми, слегка навыкате глазами на заполнивших платформу серых мужчин и женщин с чемоданами, сумками и сонными детьми, плетущимися вслед; на носильщиков в мятых черных робах, безразлично и безнадежно предлагавших свои услуги экономным пассажирам, с решительным усилием волокущим свой багаж; на унылое и обшарпанное, как везде в империи, здание вокзала – и, взъерошив соломенные, коротко стриженные волосы, высоким громким голосом, так, чтоб слышали все вокруг, не оборачиваясь, обратился к попутчику: «Ну что ж, мой юный друг, Одесса по-своему интересный город».
Подхватив тяжелый чемодан свиной кожи и невиданный на одесском перроне в столь ранний час модный заграничный атташе-кейс, именуемый в то время дипломатом, он не торопясь пошел к выходу в город.
Юный друг, последовавший за ним, выглядел лет на десять моложе и до тридцати недотягивал. Он был кругл лицом, в круглых очках, сквозь которые с жизнерадостным любопытством смотрели круглые, как говорят в городе, куда они прибыли, лупатые глаза. И хотя видно было, что он плутоват, охотная и открытая улыбка вызывала у окружающих неоправданное доверие. Он был выше своего товарища и одет в знакомый вам черно-серый костюм с жилетом из штучного материала, купленного по случаю во Львове на призовые деньги в первенстве Украины по плаванию. Материал этот шел когда-то на шитье брюк для визиточных пар. Зауженные штаны и коротковатый бочкообразный пиджак выдавали в ансамбле стиль десятилетнего возраста, когда он действительно и был построен в Киеве у модного глухонемого портного Вити. На самом деле юный друг предполагал что-нибудь удлиненное, приталенное и с двумя шлицами, чтоб надолго, но объяснить свой замысел на пальцах не смог, а забрать материал и идти к киевской знаменитости Дубровскому не позволяло сострадание к немому мастеру и описанное уже мной желание быть хорошим.
С черной фотографической сумкой и рыжим польским портфелем в руках он устремился за старшим товарищем, которого мы станем именовать Маэстро, каковым он выглядел, да и был на самом деле, а молодого назовем Ассистентом.
Они дошли до трамвая на привокзальной площади, который, судя по тому, что часть пассажиров вышла покурить, как это бывает на однопутной железной дороге в ожидании встречного, никуда не собирался двигаться. Сзади на рельсах без нетерпеливого звона замерли другие трамваи.
Вагоновожатый стоял на улице и кричал в раскрытую дверь прицепного вагона:
– Мадам Заяц, выйдите из трамвая!
– Где она? – волновались пассажиры. – Пусть немедленно выйдет, что за безобразие!
Безобразия тем не менее видно не было. Все сидели на своих жестких скамейках, ожидая развязки.
– Имейте на людей совесть! – призывал вожатый. – Каждый раз с вами, мадам Заяц, одно и то же.
С последнего сиденья поднялась крохотная сухонькая старушка с алюминиевым бидоном в руке. Она с трудом сползла по ступенькам и, не глядя на вагоновожатого, подняла сосуд и обратилась к Маэстро, признав в нем достойного понимания человека.
– Два литра керосина, есть о чем говорить!
– Все люди доброй воли должны бороться за свои права с эксплуататорами, – сказал Маэстро.
– О! – сказала бабушка и направилась к следующему трамваю.
– Вы не знаете, как дойти до обкома комсомола? – спросил Маэстро у стоящей рядом девушки, похожей на Жаклин Кеннеди, только лучше.
– Я-то знаю! – ответила она улыбаясь.
– А что вы делаете… – начал Ассистент, заглянув в широко расставленные глаза.