Эта неловкость мешала мне ощущать себя хорошим человеком, что было чрезвычайно важно для душевного равновесия. Чувство угодливости себе во имя сохранения комфортного для жизни состояния составит мне образ доброго и отзывчивого человека, и на его оправдание я буду расходовать значительное время и усилия всю свою жизнь. А кто же тогда руководил страной, когда я упустил Римму и Леру? Маленков, Хрущев? Не помню.
Главный киевский базар Бессарабка выходил на Крещатик роскошным, построенным в стиле модерн в начале двадцатого века и уцелевшим во время войны крытым рынком. Там можно было купить всё, что хотелось съесть: свежую днепровскую рыбу от судаков до пескарей; птицу из окрестных деревень – кур, гусей, уток, даже цесарок и индюков – к празднику; овощи забытого теперь вкуса (поколения выросли, не зная, как пахнет помидор); выращенную на песках белотелую картошку, которая была хороша что со сковороды, что из печи. Она была совершенно совместима с продававшимся здесь же никак не рафинированным подсолнечным маслом в разномастных стеклянных бутылках с пробками из скрученной газеты, как, впрочем, и с самодельным сладковатым маслом сливочным, в узелках чистой холстины, формой напоминающим половину ядра. И сало! Розовое и нежное, с «паленой» на соломе корочкой, о котором, в предвкушении борща, и говорить бессмысленно без горбушки свежего украинского хлеба, натертой чесноком, перед лицом стопки самогона (купленного там же из-под полы) или стаканчика хорошей белоголовой «Московской» из бутылки за два рубля восемьдесят семь копеек с перевернутым внутрь картонным колпачком, залитым сургучом.
Мама была мастер торговаться и покупать все дешевле, чем продавали, а кроме того, у нас на Бессарабке был небольшой блат – торговавшая мелкой зеленью и знавшая на базаре всех мамина тетя Маруся (тайный позор семьи), выпивающая и веселая старушка, одна из четырех сестер моей бабушки Татьяны Анисимовны, при достойных Ольге, Софье и Ирине. Ирина Анисимовна жила в столице, была чрезвычайно близорука, но зато видела вещие сны. Однажды, накануне переезда из Москвы в Киев к сестрам, ей приснилась сова и человеческим голосом три раза сказала: «Нет-нет-нет!», после чего она отказалась от обмена своей комнаты в Орликовом переулке на прекрасную отдельную квартиру в пассаже на Крещатике. Насчет комнаты в коммуналке на улице Саксаганского у вокзала сова никаких указаний не давала…
Базар был велик, с открытыми прилавками под фанерными навесами, и, начинаясь от громадины крытого рынка, тянулся по прилегающим к нему бульварам, идущим от Круглоуниверситетской, где, впрочем, никогда не было университета, до «Собачьей тропы» – балки в центре города, где мы с отцом копали червей перед рыбалкой, на которой мама, подоткнув юбку и стоя по колено в воде, часто облавливала мужиков.
На «Собачке», над оврагом, напротив Октябрьской больницы жил портной, у которого я потом сошью единственный в моей жизни костюм из штучного материала. Так называлась ткань в черную и темно-серую довольно широкую полоску, из которой до революции шили брюки к гладким черным пиджакам или сюртукам. Готовые костюмы в магазинах, даже состроченные в Румынии, были убоги, а хорошая ткань – редкость, как и хороший портной. Между тем мама мечтала, чтобы у меня был приличный костюм. Она была романтическим мечтателем, моя мама. Но нежданно на чемпионате Украины я оказался в призовой тройке на дистанции двести метров брассом и, получив какие-то призовые, зашел в львовский магазин тканей, где и увидел штуку диковинного материала. И пожилого продавца из прежней, видимо еще польской, жизни.
– Вы собираетесь шить визиточные брюки, молодой человек?
– А костюм можно? Это шерсть?
– Это шерсть. – Он внимательно посмотрел на меня, печально сказал: – Вам можно. – И завернул отрез.
К своему знакомому закройщику на «Собачью тропу» привел меня Вова Низовский по кличке Франц, мой товарищ.
– Пиджак приталенный, удлиненный, два шлица… – нудил я ему по дороге.
– Витя знает, – сказал Франц и толкнул незапертую дверь.
Портной Витя молча пожал нам руки и улыбнулся. Я протянул отрез и, преодолев смущение от того, что человек, хоть и за деньги, должен выполнять мое желание, произнес, как заклинание: пиджак приталенный, удлиненный, два…
– Он глухонемой, – сказал Франц.
Получилась бочкообразная тройка с грамотным жилетом и узкими брюками по моде того короткого времени.
А между тем костюм прожил долгую киевскую жизнь, стал свидетелем переезда в Питер, свадебным нарядом и, наконец, участником триумфальной поездки с моим другом, блестящим человеком и журналистом Ярославом Головановым, в Одессу на подписную кампанию газеты, в которой мы работали.
Витя знал…