Старый киевлянин-униформист дядя Костя утверждал, что трагической истории на Днепре много лет, и она бродила, похоже, еще до войны, но про сами похороны утонувшего жениха-аспиранта никто никогда не слышал. И я, болтаясь по водным станциям на Днепре и в Матвеевском заливе, где летом тренировался и подрабатывал спасателем, слышал душераздирающую легенду много раз, и никогда ее никто не опровергал. Это был слух-домовой. В него не верили, но расставаться с ним было жалко. И еще это была мечта о возможном счастье (пока чужом), которое разрушили не сами участники событий и не конкретные опасные в своей безграничной силе исполнители воли власти во все почти наши времена, а обстоятельства.
Куда против них? Это оправдывало сказителей и слушателей.
Получалось, что удача миновала героев (и всех сострадателей легенды, поскольку каждый прикладывал ситуацию к себе) не потому, что они не хотели учиться или не умели плавать в жизни (это же рассказ-метафора), а потому, что мимо воли попали в роковую ее воронку.
Я вспоминаю эти сюжеты, возвращаясь к тому времени, когда все в жизни еще можно было изменить. Если в этом была необходимость. Время раскидывает знаки-буйки (зачеркнуто), бакены, для того чтобы ты знал, где обмелел фарватер, где прижим, а где обратное течение, но ты плывешь в одну сторону, и огни, которые зажигает Бакенщик, отмечают лишь пройденный путь.
Их не видит никто, кроме тебя, и без них можно было бы легко обойтись, кабы Природа не давала счастливую возможность в мыслях совершать то, что не дано совершить наяву. Там возможен обратный путь, и возвращение в молодость, и счастливая любовь (впрочем, что это я? любая – счастье), и верная дружба, и всё там есть, и всё там возможно… И отравился бы человек мечтой, и потерял бы способность к сопротивлению сегодняшнему дню, и ушел бы в другой мир, став наркоманом придуманного или исправленного им прошлого, не храни на плаву Бакенщик горящие метки наших поступков, проступков, ошибок и удач. Бессмысленны попытки выровнять дорогу из прошлой жизни. Она все равно приведет в настоящее. Только бы правильно оценить знаки, оглянувшись, пока не закончился путь.
Теперь, когда пробег по жизни позволяет с интересом забытого посмотреть в зеркало заднего вида, обнаруживаешь за собой шлейф ситуаций, которые не казались тогда значимыми или, не дай бог, поворотными, а являли собой череду, а иной раз и просто случайный набор эпизодов, для которых волновавшие страну и мир события, оказалось, были лишь фоном. Кто же тогда правил нами, когда я проводил двух наших девочек из сборной города до переправы на водную станция «Динамо», на той стороне Днепра, в глубоком заливчике, где спустя несколько лет на Всесоюзной спартакиаде школьников в составе комбинированной эстафеты, плывя свой этап брассом, выиграю первое место, а в финале заплыва на двести метров уступлю Семенову, ставшему потом чемпионом страны среди взрослых? Жетон победителя, которым я гордился, никому особо не показывая, потом вместе с отцовскими фронтовыми орденами (вот что было действительно жалко) украдут воры, залезшие в нашу квартиру, пока я спал.
Лера Руденко, разбитная не по годам, плавала на спине и «ходила» с ватерполистами постарше ее, а Римма Кардашева плавала брассом, как и я, и мне нравилась. В ней было мало рельефа, но назначение и привлекательность женщин (хотя она была точно мила) вообще были для меня загадкой. Дружба важнее любви, говорил я, стоя под душем в бассейне и обсуждая кротко, впрочем, новые цветные купальники пловчих, которые, намокая, отчетливо рисовали топографию их молодых и крепких тел. У Риммы купальник был черный, и мысли мои были девственно чисты.
Я собирался было перебраться на ту сторону Днепра, но частный перевозчик стоил десять копеек, а у меня в кармане было двадцать. Оплатить переправу девочкам я не мог, а терять лицо не хотел и, сказав, что я что-то забыл дома, пропустил в этот день тренировку вовсе. Ощущение потери оказалось вполне выносимым, а вот неловкость засела в памяти надолго: вдруг они решили, что мне жаль было потратить на них двадцать копеек.