Слезы сами теперь лились, она отмотала приличный кусок жесткой серой туалетной бумаги и стала сморкаться, то вздыхая, то всхлипывая, то подвывая. И только когда свет стал медленно заполнять ее глаза и она смогла слышать (в комнате все веселились и не придавали этому происшествию никакого значения, БГ пел, на кухне, должно быть, Кира гремела посудой), – в этот самый миг она поняла, что рядом с ней есть кто-то, кто держит ее длинные безжизненные волосы и все это время держал их и не давал им испачкаться.
Отмотав еще километр бумаги и прикрыв ею значительную часть лица, Мара медленно повернулась. Возле нее на корточках сидел Марк. Он был еще бледнее, чем всегда. И его темные глаза смотрели на нее умоляюще. Его скучная голубая рубашка расстегнулась, и была видна тощая грудь и живот с почему-то показавшейся Маре трогательной родинкой – маленькой, расположенной почти по центру, над пупком, – и сам пупок, неожиданно плотный и выпуклый. «Спасибо, – простонала Мара. – Дальше я сама. Пожалуйста, выйди». И Марк медленно отпустил ее волосы, медленно встал и медленно вышел, не сказав ни слова.
С таким кавалером я бы спилась. Вот правда, его всерьез можно воспринимать только выпивши. Ты бы спилась с другим кавалером, таким, как этот ваш Ильич. Нет, с Марком бы я точно спилась. Он бы мне вечно волосы держал в сортире, а я блевала бы и смотрела на его родинку. И что только женщины находят в наших мужских телах? Всегда удивлялся этому, когда у меня было такое тело. Женское тело мягкое, влажное, оно похоже на занавес, за которым притаились таинственные механизмы, помогающие актерам обмануть публику, напугать ее, шокировать, развеселить. Ты ничего не понимаешь в женских телах. Да-да, не понимаю, прости, что заговорил с тобой об этом, я действительно ничего не понимаю.
Новый спазм. Нет, демон все еще был здесь, и наконец ушел. На этот раз Мара поняла, что лучше бы Марк (или кто-нибудь другой) продолжал держать ее волосы.
А почему бы я спилась с Ильичом? Потому что, моя хорошая, Ильич – перекати поле. Он крепкий, здоровый, веселый. Он постоянно в экспедициях. А что делает женщина, которая сидит постоянно одна? Она не сидит одна, она идет в гости к подружке, или в кино, или просто книжку читает… Какая же ты все-таки еще юная, дорогая Мириам. Не называй меня Мириам, а то мне кажется, что я разговариваю сама с собой. Хорошо, Мара, ты же знаешь, я тут, я тебя люблю.
На ванной – ржавые потеки. Кира очень хозяйственная, но со ржавчиной она явно не борется, да и саму ванну редко моет. Конечно, она и так молодец, живет одна, рисует, учится… Да еще и ванну ей, что ли, мыть. Одна женщина рассказывала, как в первый же день брака отказалась мыть туалет в коммуналке. Была очередь ее мужа, и он тут же попытался привлечь молодую к уборке, но она резко заявила, что рождена была не для того, чтобы мыть туалеты. Так у них и повелось: туалет уже лет тридцать моет ее муж. Да и посуду тоже. И обожает свою жену. А вот мама говорит, что от таких мужья уходят и оставляют их с ребенком на руках.
Вода капает с волос, но в остальном все в порядке. Мир медленно расчищается, становится ярче и четче. Нельзя сказать, что это хорошо для ужасной Кириной ванной. Но для Мары это определенно хорошо. Звуки тоже возвращаются, в гостиной смех, Гребенщиков все еще поет.
* Мара, прекрасная юная Мара, вплывает в комнату в своей неотразимой лимонной рубашке, слегка влажной после полезных процедур, но все еще свежей, ацетат такой ноский! Так королева вплывает в тронный зал, и мраморные колонны, и гипсовые херувимы, и каждая поеденная молью шпалера, – кланяются ей. Марк размотал раненый палец и пытается что-то наигрывать, едва дотрагиваясь до струн, это больше уже похоже на мысли, на разговор с самим собой, а не на игру на гитаре в компании. Кира, Полянская с мужем и Василий сидят в углу, сгорбившись, приняв вид таинственный и многозначительный, и передают друг другу Марины листки с едва различимым Бродским: похоже, Василий не все читал, есть еще что-то, что ему хотелось бы немедленно запомнить! Кстати, на то у него с собой есть потрепанная общая тетрадка в коричневой клеенчатой обложке, ее пожелтевшие страницы хранят все подряд – от лекций до списка покупок. Сегодня туда будут переписаны стихи Бродского.
Ильич медленно подходит к Маре. Его рыжее лицо светится, свечение сочится прямо сквозь бороду, и Маре кажется, что там, в сочной гуще волос, сидят микроскопические светлячки. Или это отраженный свет, которым сияет луна, луноликий Ильич отражает свет королевы-солнца, ведь здесь сверкает лишь королева, а королева – это она, прекрасная Мара.
«Марфа Васильевна, – говорит Ильич и, взяв ее за руку, колко целует ей запястье. – Вы вернулись! Я несказанно этому рад! Не желаете ли вина?»
Мара вздрагивает.
«Нет, только не вина!» – королевское сияние меркнет, и она почему-то чувствует себя нескладной и бледной. И эту бледность еще и как-то совершенно некстати подчеркивает ее лимонный ацетатный шелк.
