Гусыня с перепонками, нескладная русалка, почерневшая от ночи, потерявшая весь свой королевский блеск! Мара сидит на парковой скамейке прямо под единственным здесь фонарем, давным-давно утратившим лампочку. Темно и прохладно, точно так же, как только что было – на дне, но там невозможно было дышать, а здесь дышится хорошо. Мара откинулась на спинку, ее лицо спокойно, глаза закрыты. Она ощущает только одно: ее длинные волосы струятся вниз, куда-то в темноту, в парк, на газон, они ползут по травам и кустам, в них шевелятся ожившие к ночи жуки и мотыльки, их причесывают граблями призрачные дворники, а вот уже между прядями и завелась какая-то птичка, она вот-вот совьет в них гнездо и выведет круглых и громких опаловых птенцов… Каждый локон дышит, каждый локон движется. Мара открывает глаза и понимает, что сзади, за скамейкой, стоит Ильич и гладит ее волосы своими загорелыми руками. Отсюда, снизу, не видно, видна лишь борода, но она знает, что и у него глаза закрыты, и он стал частью ее бесконечно растущей шевелюры, и он поселился в ее волосах, переплелся с ними, отдавшись их течению. Она бы тоже хотела стать лишь ими, лишь своими внезапно расцветшими и ожившими прядями. Но она не может, потому что чувствует перепончатые гусиные лапы, которые пульсируют от странного предвкушения будущего. И там, в сердцевине ее тела, вдруг стал распускаться какой-то алый предмет, то ли паруса, то ли цветок, и стал высасывать всю кровь из ее тела, стал требовать внимания и слов. Мара бледнеет. Мара пытается вновь почувствовать птичку с птенцами, жуков и мотыльков, но алое расширяется, вытягивается, трепещет, и оно как-то связано с руками Ильича, с его бородой, с этой плотной волшебной тишиной парка, с лимонной рубашкой, внезапно ставшей прохладной и влажной от росы.
«Я не могу оторваться от тебя», – растерянно бормочет Ильич, и Мара ощущает, что растет, что заполоняет собой весь парк, весь мир, что становится чем– то большим, чем привыкла быть, что расправляется, что затекает во все щели, все ямки, все полости, что, если захочет, то может сжаться, скрутиться и так скомкать все, создав самую мощную катастрофу, землетрясение, цунами, уничтожив окружающее, оставив лишь себя и Ильича, с которым она вдруг стала единым целым – посредством волос и пальцев.
* Летние ночи бывали особенно плотными и особенно короткими. Медленно наливались рассветом деревья, медленно оживали серые травы, новый день был полон непознанного, обещания теряли свою силу и становились просто отзвуками отыгравшего праздника, но на их место приходила яркая и пленительная надежда.
Мара медленно брела к дому, ей не хотелось домой, но она не могла не вернуться. Изредка мимо проплывали прохожие: было еще так невозможно рано, что трудно было себе представить, зачем эти люди вообще встали и куда-то идут. Маре казалось, что все встречные мужчины шли, опустив глаза, они словно были обесточены, бледны и не имели никаких физических сил взглянуть на нее. Зато все женщины – и бледная пожилая дворничиха, и ярко накрашенная дама в туфлях на каблуках и лихо закрученном на голове платке, должно быть, художница, как Кира, и пара смеющихся студенток, возвращающихся с дискотеки, – все замирали при виде Мары. Они смотрели ей прямо в глаза, и она будто бы слышала, как в этой едва установившейся на несколько минут рассветной тишине они осуждали ее и считали ее непристойной, гулящей, позором семьи и всего человечества. Порочная, порочная, как тебе не стыдно, беззвучно восклицали они, как ты могла, как ты могла отдать свои волосы этому рыжему нахалу, ты не уберегла себя, и ты оскорбила этим всех нас! Ты дешевка, ты плебейка, ты достойна лишь одного: забвения. Нищеты и забвения!
И отчего-то Мара, читавшая себе приговор в этих взглядах чужих женщин, не горбилась, не бледнела, не сжималась. Но еще пуще расправлялась, становилась сильной и огромной. Она ощущала, как легкий утренний ветерок наполняет светом ее распущенные волосы, как он надувает лимонную дедову рубашку. Она прямо и смело смотрела в лица обвинителей, и даже ее походка становилась устрашающе четкой. Она больше не брела домой. Она шла, чеканя шаг, наслаждаясь каждой нишей, каждой колонной, каждой пылинкой своих владений. С этого дня, думала она, я сама по себе. С этого дня я королева по праву роста. И это не может меня не ошеломлять.
Дмитрий Александрович точно не помнил, когда в его жизнь вошел грохот. Был ли какой-то звук, предшествовавший этому грохоту, или же все произошло внезапно. Может быть, поначалу слышался лишь шелест, затем в этом шелесте выделилась какая-то особая нота, которая, постепенно набрав силу, в конце концов стала гулом, и лишь затем и гул, налившись, наполнившись звучанием, перерос в грохот?..
Может быть.
Дмитрий Александрович не помнил.
