Звонок. А вот и Полянская с мужем, надо же, некоторые из нас уже… Полянская с мужем, те самые, которые поженились – как раз в Крыму, хотя вся родня – из Москвы, и вообще, все были против. Эта пара наполнила квартиру каким-то приятным праздничным шумом, и Маре это понравилось. А еще они принесли с собой коньяк и вино – какие-то очень дорогие, с незнакомыми названиями… Из серванта отца Полянской, у него там просто батареи алкоголя, надо же, есть же такие семьи. Мара вспомнила своих: бутылка «Арарата», которой хватало на все праздники, включая дни рождения, 23 февраля, 8 Марта и Новый год… И не забудем тайную Марину попытку пропитать тем же коньяком засохшую тушь для ресниц – чтобы ровно ложилась и не ком– ковалась.
Ильич и Марк внезапно стали закадычными друзьями. Они теперь курили у раскрытого окна и пили вино Полянской. Когда Мара внесла в комнату блюдо с бутербродами, то заметила, как странно волшебно клубится сигаретный дым в рыжей бороде Ильича. Бледный рядом с ярким Ильичом Марк повернулся к ней, тоже весь в дыму, но каком-то ужасно мутном, некрасивом, и, счастливо улыбнувшись, сказал: «Ильич пообещал нам в следующий раз принести черепки». «Какие черепки?» – удивилась Мара.
«Древнегреческие», – ответил бородач и, по-актерски прокашливаясь, принялся рукой разгонять дым.
«Господи, откуда столько дыма?!» – громко воскликнула Кира, шагая по комнате с огромной миской абрикосов, которые тоже принесли Полянские.
«Еда!» – рявкнул Ильич и схватил своими рыжими загорелыми пальцами румяный, веснушчатый абрикос. Мара потянулась тоже, и тут Ильич опередил ее и, надкусив ягоду и бережно достав оттуда косточку, спросил со странным наивным видом: «Хотите попробовать мой? Очень удачный». Мара попыталась схватить половинку абрикоса, а затем уже думать, действительно ли она готова есть чужой абрикос или ей можно будет незаметно его куда-нибудь положить, на какое-нибудь блюдечко с косточками и скомканными салфетками. Но Ильич быстро отставил руку с абрикосом вбок и покачал головой: «Открываем ротик…» Он собирался кормить ее?! – Скорее от неловкости ситуации, чем от чувства брезгливости или протеста, Мара твердо сказала: «Нет». И отвернулась.
«Что такое?» – искренне удивился Ильич. «Отстань от нее, у нее дедушка умер», – тихо сказала Кира. Мара подошла к магнитофону и сделала погромче. Ей казалось, что она сейчас расплачется. Но нет. Слезы сидели плотно внутри, где-то в щеках, под глазами, и лишь как будто бы слегка раздували лицо и покалывали изнутри нос, болезненно, но терпимо. Чтобы снять это напряжение, Мара облизнулась и снова повернулась ко всем присутствующим, изо всех сил стараясь улыбаться. «Я хочу знать, я хочу знать, я всегда хотел знать… Какая рыба… в океане… плавает быстрее всех!» – пел Гребенщиков. «Вина?» – предложил Ильич и протянул Маре свой бокал. На этот раз она приняла его предложение. Вино было холодным, и она пила жадно, большими глотками, и смотрела сквозь стекло бокала на комнату и тех, кто в ней находится. Теперь ей казалось, что она, точно грампластинка, крутится на какой-то платформе. Мимо нее проплывает сочувственное лицо Киры, затем Ильич, завороженно глядящий прямо ей в глаза, Марк, стоящий к ней в профиль с замотанным пальцем и сигаретой и тоже пьющий из своего бокала большими глотками, книжный шкаф, торшер, кресло, вход в комнату, в котором Полянская с мужем страстно целуются, прислонившись к двери, здесь Мара как бы нарочно помедлила, ей было интересно посмотреть на двоих, которые умели так целоваться, она такого никогда, кажется, не видела, во всяком случае, наяву, не понарошку, в каком-нибудь фильме, оба напряженно раскрывали рты, их шеи вытягивались, а щеки словно проваливались, как у беззубых стариков, и при этом они еще умудрялись строить друг другу рожи, выкатывать глаза, поднимать брови и смеяться, в какой-то момент Полянская отстранилась от своего мужа, и Мара обратила внимание, что его язык был во рту Полянской, и вот этот язык лениво, как какая-то жирная розовая гусеница с беловатыми пупырышками, стал вползать обратно к себе в свое слюнявое логово, и тут Мара опять увидела Ильича, он вовремя схватил бокал, который она держала, и Мара, не помня себя, метнулась в туалет.
Все лимоны на этот раз куда-то исчезли, они словно бы разбежались, как бильярдные шары по зеленому сукну, и провалились в лузы, не оставив после себя ни тени спасительного аромата. Под ногами – старый– старый кафель, желтые и белые плитки с какими-то смешными пупырышками, подчеркнутыми то ли тенями, то ли вековой грязью. Мара уже не боролась с демоном тошноты, она была с ним заодно. Они вместе смотрели на кафель, и им обоим казалось, что это и не кафель вовсе, а вязаный свитер. Спазмы прекратились, но весь мир провонял бордовой кислятиной, и Маре не хотелось дышать, не хотелось жить. Зато демон, отпущенный, радостно растворился в стене, покинув и дом, и город, и вселенную, в которой маленькая Мара сидела на корточках возле унитаза – лишь затем, чтобы вернуться к ней, к Маре, в другой, столь же подходящий для тошноты день.
