Но Маша волновалась не на пустом месте. Каждый день она замечала в дочери странные перемены. Та стала раздражительной и угловатой, смуглая кожа как будто бы побледнела и посерела, а глаза на этом фоне сделались темнее. Волосы поблёкли и засалились, вокруг носа появились мелкие красные точки – на месте выдавленных прыщиков. Маше не нравилось то, что происходило с Элизой, да и Элизе, похоже, тоже это не нравилось. Она чаще стала молчать, чаще погружаться в свои мысли. Больше времени проводить не на кухне, болтая с матерью или слушая радио, а в детской. Что она там делала?
«Манёк, ну что ты волнуешься-то так, – увещевала её соседка Лидушка. – Вон, моя тоже стала квёлая, это же подростки! Их и во взрослую поликлинику перевели, так что врачи и учителя в курсе, что они растут. Одна ты не в курсе! У твоей уже эти дела пошли?»
«Пошли», – медленно ответила Маша и подумала, что как-то всё это просто, просто взросление, просто тело, которое меняет и характер, и настроение… Она попыталась вспомнить, как было с ней самой, когда она была подростком. Вспомнила и этот подавляющий стыд, который она испытывала, когда обнаружила, что её бельё и даже школьная форма в крови, вспомнила и ужасные тёмные пятна пота на коричневом школьном платье, когда они засыхали, то шерстяная ткань становилась жёсткой, со светлыми, будто соляными, разводами. Вспомнила и свою маму, которая вшивала ей в подмышечные проймы платья марлевые мешочки с ватой, чтобы они впитывали новый, едкий подростковый пот и чтобы форму не пришлось стирать каждый день.
«У моей уж давно пошли, – между тем, болтала Лидушка. – Ничего, мы же женщины, потерпим, потом им ещё и рожать придётся, это всё – мелочи!»
Странно, но подобные разговоры действительно успокаивали. Бесхитростные рассуждения Лидушки о превращении девочки в женщину казались правильными и помогали Маше не думать об Эдике. Может быть, всё обойдётся, рассуждала она, с нами в детстве ещё и не то было, после войны никому даже в голову не приходило, что с детьми надо как-то по-особенному. Она понимала, что мысленно произносит всё это голосом Лидушки, звонким, бабьим, лихим, не имеющим ничего общего с её собственным, вкрадчивым, низким. Нет, приходила она к выводу, этого не достаточно, хочется чего-то ещё, какого-то другого слушателя, советчика, более взрослого, говорящего с ней, Машей, на одном языке.
И вот, неожиданно для самой себя, она вдруг пожаловалась на Элизу свекрови. «Похоже, у нас трудный период», – доверительно начала она, и бабушка Варя с силой прижала телефонную трубку к уху, испугавшись почему-то, что невестка бросает её сына и речь пойдёт о разводе. Но её предчувствия не оправдались, и она откровенно обрадовалась, когда Маша рассказала о поведении Элизы, впрочем не упомянув об Эдике.
«Ой, знаешь, всё это пройдёт, глазом не успеешь моргнуть, – легко сказала бабушка Варя и даже махнула рукой – так, словно Маша могла её видеть. – Будет вредничать, но ты не сдавайся, стой на своём, и она в итоге с тобой согласится. Сейчас она домашняя девочка, но, возможно, её потянет чаще гулять с подружками, наверняка даже попросится у кого-нибудь переночевать… Ты смотри по обстоятельствам, всё– таки она девочка, мало ли что. – И бабушка Варя подмигнула дедушке Карлу, который нетерпеливо ходил вокруг неё в надежде подслушать разговор. – Правда, потом всё вернётся на круги своя. Тем более, она у нас такая ответственная, как начнёт готовиться к поступлению в университет, забудет все эти свои штуки».
«Но ей, по-моему, плохо», – возразила Маша.
«Думай об Иване, о себе. Всем было плохо в её возрасте. Рассосётся».
* Наступил день рождения Жени, всё семейство привычно суетилось на кухне, ароматы праздничных блюд проникали в коридор и выползали на лестничную клетку, и каждый сосед ревниво размышлял о выпивке, которая будет украшать Женин стол, а каждая соседка полагала, что пришло время приготовить что– нибудь эдакое.
В большой комнате была открыта форточка, с улицы тянуло морозом – тем хрустящим и лёгким морозом с тонким запахом молодых веток и асфальта, какой бывает только весной. В кресле возле окна сидел Женя, перед ним стояла бутылка коньяка. В проигрывателе беззвучно крутилась пластинка с пятой симфонией Бетховена: её давно пора было перевернуть. Но Женя не слышал тишины, в его мозгу по-прежнему загорались и гасли шутихи и фейерверки, освещавшие несбыточный сад, и он сам, единственный и брошенный всеми, стоял у чёрных кованых ворот и понимал, что никогда их не откроет, никогда не проникнет в этот сад, никогда не станет частью этого далёкого и несуществующего торжества, этой музыки. Он размышлял о выборе. Можно ли считать, что он сам выбрал свою жизнь? Вот этот университет, вот эту работу в научно– исследовательском институте, вот эту семью? А что было бы, если бы теперь он не был женат? Если бы у него не было детей? И внезапно чувство горькой свободы сковало его, настолько горькой и настолько свободы, что он позволил себе с головой погрузиться в эти переживания, насладиться этой болью и этой неразрешимостью.
