Элизе было полегче, но её выматывала постоянно скакавшая температура. Тем не менее, как только родители уходили на работу, она вставала и принималась бродить по кухне. Достав с антресоли старую «Книгу о вкусной и здоровой пище», Элиза бралась за кулинарные эксперименты. Так, в мусорное ведро отправились: клёцки из пшеничной муки, оказавшиеся невероятной гадостью, ватрушки из пресного теста, получившиеся большими бесформенными и не пропёкшимися блинами, печенье сбивное, рассыпавшееся в процессе приготовления в прах. Зато неожиданно хорошо вышли бисквитные пирожные с вареньем и бабка морковная. Все кулинарные неудачи Элиза тщательно скрывала от родителей, чтобы ей не сказали, что она переводит хорошие продукты. Выбросив очередную липкую бяку в ведро, она медленно, обливаясь от слабости потом, отправлялась на лестницу, к мусоропроводу.
«Ну, зачем ты выносила мусор и мыла посуду», – с ласковым упрёком говорила вечером Маша, обнаружив дочкины подвиги.
«Захотелось», – отвечала Элиза, а Иван, свидетель её дневных занятий, тихо сидел в кровати, уткнувшись в свой конструктор, чтобы только не засмеяться и не выдать сестру.
«Посмотри, какие славные бисквиты вышли у Элизки», – и Маша ставила перед Женей тарелку с ещё тёплыми пирожными.
«О, может быть, ты сделаешь такие на мой день рождения? – предложил Женя и подмигнул дочери. – Кстати, – обратился он к Маше, – надо дедушку Карла попросить сходить за ветеранским заказом. Вдруг там будет что-то приличное».
«Вдруг там будет „Птичье молоко“!» – захлопал в ладоши Иван.
«Тогда пусть возьмёт с халвой, а не с шоколадом», – попросила Элиза.
«Да, но главное – шпроты, горошек, колбаса… Что ещё… Венгерская курица, а если можно будет, две… Я напишу», – сказала Маша.
«Тогда давай список. А я ему позвоню», – кивнул Женя и принялся жадно уничтожать бисквит.
Элиза, довольная тем, что бисквит понравился, села и пристально смотрела на отца.
«Знаешь, как там надо было взбивать желтки с сахаром… Долго… Как гоголь-моголь», – вдруг произнесла она.
«Взяла бы миксер… И вообще, зачем ты опять готовила? – упрекнула её Маша. – Когда тебе к врачу?» «Завтра», – вздохнула Элиза. Ей не хотелось в школу и нравилось так болеть, несмотря на слабость и постоянную испарину.
«Ну, тебя ещё не выпишут, – махнула рукой Маша. – Ты еще слишком слаба», – и она быстро приложила теплую сухую ладонь к влажному Элизиному лбу. – О-о-о, давай-ка померяем температуру…»
Элиза вздохнула и, взяв градусник, улеглась в постель.
Через десять минут Маша села на краешек Элизиной кровати и посмотрела на необычно румяное лицо дочери. Элиза отдала Маше градусник.
«Тридцать семь и восемь», – констатировала Маша. – «Никуда ты завтра не пойдёшь, я снова вызову врача». И она собралась было уходить, но Элиза взяла её за руку.
«Мам, – тихо попросила Элиза. – Мам, можно я тебе кое-что скажу?» – её карие глаза лихорадочно блестели, губы запеклись от температуры.
«Что случилось, доченька? – обеспокоенно спросила Маша и снова села. Она прижала тыльную сторону ладони к Элизиной щеке и пробормотала: – Ты вся горишь».
«Мам… Я по секрету, ладно? – И Элиза жарко зашептала: – Мам, можно дядя Эдик не придёт к папе на день рождения? Пожалуйста. Только не говори папе. Можно?»
«Что-о-о?! – поразилась Маша. – Чего это вдруг? И как, по-твоему, я не скажу такое папе?»
«Мама, мамочка, ну, пожа-а-алуйста. – Элиза почти плакала. – Пожалуйста! Пусть он больше вообще не приходит!»
«Как это? Ничего не понимаю…» – Маша нахмурилась.
«Можно по секрету? Можно? – Элиза всхлипывала, по её болезненно красным щекам текли слёзы. – Ну, пожалуйста!»
«Так, ты себе сейчас ещё больше температуру наплачешь! – сурово сказала Маша. – И как тебе это вообще в голову пришло! Ты же знаешь, что папа очень дружит с дядей Эдиком. Ты знаешь, что для папы это общение – отдушина. Прикажешь ему общаться с коллегами по работе? Он же с ума сойдёт! Наш папа – тонкая натура, но ему приходится много работать, чтобы прокормить нас всех. И, по-твоему, на свой день рождения он должен отказаться от встречи со старым другом?» – негодовала Маша.
«Мамочка, мамочка, подожди… – Элиза плакала и хватала Машу за запястье, но та выдёргивала руку и собиралась уйти. – Мамочка… Он меня за грудь… Вот здесь…»
«Что?! – Маша оцепенела. – Что ты сказала?»
«Он меня за грудь… Трогает… Всегда, понимаешь? Всегда-всегда. – Элиза говорила навзрыд, икая и заходясь в тихом плаче. – Он меня трогает, вот здесь, не могу, не могу», – и она пальцами описывала по пижаме круги, пытаясь как бы показать, где это – грудь и как она выглядит.
«Что ты говоришь, – зашипела Маша. – Быть такого не может».
«Правда, мамочка, правда! – шептала Элиза. – Когда про гроб на колёсиках… Когда рассказывает сказку…» – и она отвернулась и дала волю своим рыданиям, заглушая их мягкой, душной подушкой. Маша молчала. Она не знала, что сказать и что сделать. А если Элиза врёт?.. А если нет?..
