— Не свалю, — с деланным равнодушием пожимает плечами. — Да и не было ничего.
Тишина между нами натягивается, как канат.
— Мне страшно было, — вдруг говорит она. — Когда ты начал задыхаться перед наркозом… Я думала, это все. Что ты не вернешься.
Мои пальцы находят ее и переплетаются в замок.
— Я тоже думал, — признаюсь я. — Но потом…
— Что?
— Увидел тебя. Перед глазами. И все наладилось. Я решил, что хочу остаться.
Мэри не отвечает. Просто сильнее сжимает мою руку. Тепло от ее пальцев пробегает по коже, как ток.
— Просто… останься со мной, — шепчет она.
— Я пытаюсь, — выдыхаю. — Ради брата. Ради тебя.
Она улыбается. Склоняется ближе и неожиданно целует меня в уголок губ. Быстро. Почти невесомо.
Я замираю. Смотрю на нее. Говорю первое, что приходит в голову:
— Ты соскучилась?
— Да. По тебе, — отвечает она с улыбкой, но не отпускает мою руку.
И мне становится легче. Спокойнее. Как будто я действительно все сделал правильно. И теперь все будет иначе.
Свет лупит прямо в глаза, но я не жалуюсь. Мужественно терплю все неудобства, чтобы побольше побыть с этой девушкой наедине.
Снежок устраивается рядом со мной на кровати, как будто, так и надо. Без объяснений. Без разрешений. И я не выгоняю.
Она протягивает мне книгу. Я морщу лоб:
— Серьезно?
— Да. Хватит ворчать. Почитаю тебе, как маленькому, может тогда ты согласишься поспать.
— Лучше уже бейсбольной битой огрей, — закатываю я глаза.
— Все, слушай молча, — ухмыляется она и начинает читать.
Ее голос нежный и мягкий, обволакивает меня, как облако. Превращаюсь в лужу и утекаю от каждой интонации. Но, спустя несколько страниц я все-таки проваливаюсь в дремоту.
Просыпаюсь — она все еще тут. Рядом. Но уже на кресле около кровати. Уснула, подперев щеку ладонью. И мне снова становится спокойно внутри.
— Ты слишком рядом, Снежок, — шепчу почти неслышно. — Слишком...
— Но ты ведь не прогоняешь, — ее голос пропитан улыбкой, хотя глаза все еще закрыты.
Я усмехаюсь. Она и спит очень чутко.
— Доброе утро, Кусака.
— Уже начинаешь с оскорблений? — бурчу, но без злости.
Она подает мне воду, поправляет подушку. Все это делается без слов, с какой-то природной мягкостью. Я будто снова в детстве, когда мама, уставшая после смены, все равно приносила мне чай, гладила по волосам. Я ненавижу эту ассоциацию. Потому что она греет.
— Ты ужасно выглядишь, — говорит Снежок, садясь ближе.
— Комплимент от тебя приятен, как удар по почкам.
— Я старалась.
С каждой минутой она будто становится ближе. Приносит с собой свет, который я сначала игнорирую, а теперь не могу отказаться.
Я позволяю ей кормить меня с ложки, но все же морщусь из вредности.
— Притворяешься, будто тебе не нравится, — подает очередную ложку бульона. — А сам не отказываешься.
— Потому что мне лень сопротивляться. И ты слишком настойчивая.
— Ах, настойчивая!
Она смеется. Ее смех — мягкий, живой, настоящий. И почему-то он остается у меня внутри дольше, чем нужно.
Потом мы сидим в тишине. Минуту, может две. Снежок наблюдает за мной, будто чего-то ждет. Потом тихо спрашивает:
— А твоя мама… какая она была?
Я замираю. Внутри сразу поднимается щемящее напряжение. Хочу отмахнуться, сменить тему, но не могу. Не с ней. В благодарность за поддержку, мне хочется дать ей немного откровений. Приоткрыть свою броню.
— Я не люблю говорить об этом, — сразу обозначаю границы. — Но раз ты спросила…
— Пожалуйста, Кай, — Снежок смотрит на меня глазами Кота из Шрека. — Я хочу узнать тебя чуть лучше.
— Хочешь знать, какой я был раньше? — усмехаюсь и откидываюсь на подушку.
Мэри не отвечает, просто кивает. Смотрит прямо. Не отводит взгляд. А я наоборот перевожу свой на потолок.
— Когда отец бросил нас, маме пришлось устроиться на работу. А потом и на две, чтобы нас прокормить, — слова даются тяжело и отражаются тупой болью в груди. — Не выдержав нагрузки, она заболела, но денег, чтобы лечиться не было. Отец забыл про нас, словно мы и не существовали вовсе.
— Как же так? — всхлипывает Снежок.
— Я не знаю. Мы не общались. Но я видел, как страдала мама. Она угасала на моих глазах. С каждым днем из красивой и счастливой женщины она превращалась в жалкую оболочку.
Я чувствую, как мой голос становится тише.
— Я не смог ее спасти. В силу возраста многого не понимал. Я поклялся быть сильным ради Ахмета. Но внутри поселилась пустота. Понимаешь?
Снежок медленно накрывает мою ладонь своей. Говорит так же тихо:
— Там не пусто. Просто ты не хотел ничем наполниться.
Я не спорю. В конце концов это совсем не важно.
— Твоя очередь рассказать о себе.
Молчание. Она не торопится. Не жмет. И это обезоруживает сильнее, чем любой крик.
— А у меня все было… по-другому, — вздыхает Снежок. — Лет до десяти я росла в постоянной гонке матери за благополучием. А потом она вышла замуж за Закира и у меня неожиданно появился отец.
Слышать это неприятно, даже немного больно, но я не подаю вида.
— Мама всегда требовала от меня быть идеальной, чтобы всем нравиться, а отец позволил быть собой. Танцевать. Это моя жизнь, единственный глоток свободы за прутьями золотой клетки.
