Ужас пережитого заключался в том, что Варя, став очевидцем событий вооруженного переворота отчаянно не знала, кто именно сейчас «враг». В стране висело двоевластие. Свои, хрипя от бессильной ярости, бросались на своих же — на тех, с кем еще месяцы назад ходили на службу, водили в сад детей и пили водку по выходным. Милиция, самая небезупречная, но слаженная структура, как чашка, треснула пополам.
Варя была потеряна, обесточена, дезинформирована, захвачена, обманута, брошена своими же в сосущий мрак неизвестности. Никитин мог бы почувствовать, что с ней происходит что-то экстраординарное. Она не вышла, как обещала, добравшись до квартиры полковника на связь, он мог бы обеспокоиться, вызвать наряд по адресу, по которому сам же и отправил на пару дней.
Но разве не за это она годами боролась — за свою, как от мужчин вообще, так и от него, в частности, независимость?
Разве не она годами огрызалась, когда он нравоучал, наставлял, пытался уберечь?
«Я тебе не жена», «разберусь сама», «я офицер, а не домохозяйка» — вот чем она неутомимо швырялась в Сергея, злясь на свою незавидную долю любовницы.
Больше беспокоиться было некому — мать молчаливо привыкла к ее постоянным отлучкам, отец уже хворал, дочь была ещё маленькой.
Жалела ли он об этой ночи?
Ни разу.
В ней — темной, стылой и бессмысленно-кровавой — открылась непостижимая глубина. Страх смерти (жуткие, казавшиеся нереальными выстрелы то и дело сотрясали город) и дерзкая, уверенная в себе сила незнакомого мужчины заставили Варю отбросить стеснение, а с ним и рассудок.
Позже она убедила себя, что он признался ей в любви, и тотчас разубедила: «Почудилось… он мною просто попользовался, чтобы где-то отсидеться».
Она стала сомневаться и в том, что ему говорила, и в том, что он ей отвечал, почти забыла его лицо и голос, его запах. Единственное, в чем она не сомневалась, — в том, что он выжил.
Химера бессознательного, часто мучая напрасными воспоминаниями, вскоре отступила перед разумом: надо было продолжать жить, растить дочь, ходить на службу и поддаваться понятной энергии Никитина…
Надо было собраться, пройти мимо подъезда и зайти в соседний, где в понятной реальности остывал приготовленный кофе, куда уже спешил сердитый мастер по стиральным машинкам, пока Вика, готовясь к выходу из дома, наводила марафет.
Как же коварно выданное роду людскому время! Казалось, прожитое, всколыхнувшись, было вчера. За эти годы у них бы уже вырос ребенок, ему было бы чуть меньше, чем сейчас ее племяшке Вере.
Неужели он, подкараулив ее в парке и желая облить горючим вовсе не пса, об этом не подумал?
Неужели
Она его не сдавала.
Она даже никуда не звонила.
Сняла трубку и повесила обратно.
…Когда, суровым поздним вечером того же дня, все еще оглушенная взрывами снарядов от стрелявших по Белому дому танков, она попыталась что-то путано пересказать Никитину, он перестал расстегивать рубашку, вышел из комнаты и вскоре вернулся из кухни с початой бутылкой водки и двумя рюмками…
Лаврентий принялся нагло лаять на приближающуюся к ним бездомную собаку, и Варвара Сергеевна вжала до отказа кнопку домофона.
— Вика, ты удивительная, — глядя как сильные пальцы подруги тасуют колоду, не сдержалась Самоварова. — Столько всего пережила.
На кухне пахло разогретой выпечкой и кофе, а из приоткрытой форточки тянуло свежестью снега.
— Брось! — на столе легла лицом вверх одна карта.
— Может быть, не уедешь в Израиль? — глядя на подтянутое и сердитое лицо, на весь облик Матросовой, к которому она уже прикипела душой за эти дни, ласково спросила Варвара Сергеевна.
— Конечно нет! — бросив на стол вторую карту, сосредоточенно ответила Вика. — Пытаюсь через себя сделать сыну гражданство.
— Зачем?
— Он историк по образованию. А по духу — пацифист.
— Нам разве не нужны историки и пацифисты?
— Варя, не начинай! — на стол одна за другой гневно падали открытые карты. — Ты четверка в нумерологии. Четверкам необходимы четкие рамки, в этом твоя единственная проблема. Все, что не умещается в рамки, вызывает внутренний конфликт. Жизнь, тем более нынешняя, это плавающий овал.
В подтверждение своих слов Матросова тыкала пальцем в красочные замысловатые картинки на столе:
— Так и есть. Рамочное мышление, где черное всегда должно быть черным, а белое — белым. Тебе самой всегда было в них тесно. Твоя вторая, тайная натура жаждет побега из рамок. Начни в конце концов писать роман, запишись на танцы, выучись на флориста. Нельзя жить одной работой и обслуживать интересы мужа и дочери.
Самоварова махнула рукой:
— Работы толком давно и нет… Ты во многом права, но разве плохо иметь принципы?
— При чем здесь принципы? Я тебе про Фому, ты мне про Ерему. Думаешь, у меня принципов не осталось?
— Не думаю. Именно поэтому спросила про Израиль. От своей войны бежать на чужую… Здесь даже здравого смысла мало.
