— Варя, здравый смысл у нас пропал еще тридцать с лишним лет назад. После Афгана я получила специальность маммолога. Оттрубила в районной пять лет. Чего там только не насмотрелась. Бабы, издерганные, постаревшие на десятки лет, гроши последние несут — «помоги!». А чем я могла помочь, когда ни оборудования, ни лекарств толком нет, сама едва с каши на «ножки Буша» перебиваюсь, да и те — по выходным и праздничным дням. Митьку усыновила в девяносто седьмом, ему два года было. Чтобы прокормить, ушла в коммерческий центр, а там нам четко объяснили, что пациента, уж коль попался, выпускать нельзя — приемы, дорогие анализы, ненужные обследования, операции, которых можно избежать. Деньги появились, а совесть заболела. В девяносто восьмом очередной кризис, шарашка наша не выдержала, развалилась.
— Так ты Митьку усыновила?! — поймав паузу, спросила изумленная Варвара Сергеевна.
— Он сын моей двоюродной сестры. Она, совсем еще молоденькой, вышла замуж, родила. Середина девяностых… Поначалу все было вроде хорошо, потом муж подсел на наркоту и ее подсадил. Убил он ее под кайфом… Сел, да на зоне вскоре и сгинул. Отписались, что умер от острой сердечной недостаточности. А я, Варя, своих детей иметь уже не могла. В Афгане захворала по-женски, не пролечилась толком, как результат — бесплодие. Я ничего не планировала, но альтернативой для Митьки был детдом, вот я и подключилась к процессу. Потом решила — как смогу, но все ему отдам, все, что осталось во мне теплого, светлого… Усыновила. Он знает, что я ему мать не по крови, и закон это знает, так что шансов получить для него гражданство, подтвердив мое еврейство по маме, почти ноль. Но я и здесь пытаюсь его, как могу, уберечь. Просто потому, что я его мать, а матери часто творят лишнее не по уму, а по желанию укрыть свое дитя.
— Вика… в тебе так много Бога, только зачем ты это так тщательно скрываешь? Запряталась в свой кокон, говоришь одно, а приглядишься к тебе — там совсем другое.
— В той части, где в нас живет Бог — я предпочитаю это называть высшей энергией, — мы все очень уязвимы. Так сложилась моя жизнь, что я привыкла рассчитывать только на себя, нет у меня рядом плеча, чтобы укрыться за ним, спрятаться там со своей уязвимостью.
— Ну-ну, теперь ты не начинай! — с жаром воскликнула, пытаясь загладить неравенство своего нынешнего семейного положения по отношению к одинокой подруге Варвара Сергеевна. — Ты счастливая: ребят наших спасала, больным помогала, судьбу человеку поменяла. Целую, Вика, судьбу!
От переизбытка Вариных чувств Вика насупилась еще пуще, вот только теплые лучики, заплясавшие в ее глазах, были видны Самоваровой даже сквозь дымчатые очки подруги. И Варвара Сергеевна, вспомнив про поступок деда, впервые преисполнилась гордости.
Отец в этой истории вдруг стал вторичен — обида и злость, подтачивавшие ее вчера в гостях у дяди Вали и всю сегодняшнюю, почти бессонную ночь, вдруг побледнели, отступили вместе с их бессмысленностью.
Все это было так давно…
Кого корить?
За что?
И отец, и дед пытались
Светлое будущее сохранить не удалось. Но дед честно, без чужих подсказок, хотя бы попытался. Никого из участников той драмы давно нет в живых. Осталась только Вера…
Забыв на несколько секунд про Вику с ее раскладом, Варвара Сергеевна отстучала Никитину:
«Сережа, не хочу быть навязчивой, но мне очень нужна информация по Надеждиной дочери. Я еще в Москве».
Подумав, сопроводила сообщение эмодзи из сложенных в молитве рук.
— Варя, вот эта карта «Смерть», видишь? Не пугайся, она часто является предупреждением. А вот эта карта, «Башня», символизирует, что отжитое уже сломлено на корню, чтобы расчистить пространство для нового. «Башня» часто символизирует наши постыдные тайны и наши страхи, в которые мы добровольно себя заточаем, — раскатился по кухне низкий голос Матросовой, а следом в коридоре запиликал домофон.
Пока мастер, высокий и хорошо сложенный мужчина средних лет с присохшим к лицу сердитым выражением и въевшимся в его одежду запахом «мыльного» одеколона пытался разобраться с проблемами стиралки, Самоварова успела списаться и с дочерью, и с мужем.
Анька отвечала скупо, вероятно, была замотана делами и волнений по поводу задержки матери в столице не выказывала. Доктор же был неприятно удивлен, что жена не спешит домой.
«Варя, я очень устал. Приеду — расскажу. Надеялся увидеть тебя сегодня вечером, но раз дела не позволяют, как ты планировала, приехать, буду ждать дома».
Настроение Валеры в который раз показалось ей странным.
В быту муж был несловоохотлив, но обо всем, что касалось его работы, говорил и писал достаточно подробно. А тут снова одни общие фразы и раздраженная усталость.
«Уж не приболел ли он?.. А если… там, на этом семинаре, встретил кого и влюбился?»
Она ревновала мужа.
И он ее ревновал.
