Гадания порицает религия, а мозг следователя привык подчиняться логике понятных вещей и фактов, но женщины есть женщины, сколько бы им ни было лет, они поумничают-поумничают да и выкинут какую-нибудь девичью шалость.
Причина, по которой Варвара Сергеевна отправилась к Матросовой, была проста: ее сознанию нужен был понятный повод вновь оказаться возле соседнего подъезда дома, где жила ее новая подруга.
Оделась и накрасилась она с особой тщательностью, будто шла на свидание. Не забыла нанести на волосы и за ушами «Серебристый ландыш», заодно подумав, что надо предложить Вике поменять «Диориссимо» на редкий аромат от Шанель, который взяла с собой в столицу и который успел ей за эти дни разонравиться.
Вике этот густой будуарный парфюм очень бы подошел.
В Москве с утра снова выпал снег.
Еще робкий, девственно-белый, он покрывал уставшие от плаксивости осени дома и деревья своим невесомым кружевом.
Быстро доехав до дома Матросовой, друзья вылезли из такси на углу дома.
Лавруша тут же с жадностью принялся обнюхивать подмерзшую за ночь землю, а хозяйка, плетущаяся следом, не отрывала взора от
Словно продираясь через тугие темные волны, она заставляла себя преломить их, дабы вглядеться в то, что скрывали они в своей глубине.
…Угрожал ли он ей?
Скорее умело давил на психику.
Посыл, который он сообщал ей через взгляды и короткие прикосновения, через невыносимые в своей едва сдерживаемой страсти нежные и опасливые поцелуи, она, принимая его естеством, поймет умом только тогда, когда он на ее глазах исчезнет — так же неожиданно, как появился.
Случайный в ее жизни мужчина, почти незнакомец…
Что с того, что она ему хамила, а он лишь посмеивался в ответ?
Что с того, что от его хватки, когда он тащил ее в подъезд, а она, опустив голову, злобно плелась за ним, лихорадочно соображая, когда ей ударить наверняка, на ее тонкокожей руке образовался синяк?
Он обзывал ее, она глотала слезы, она ударила его уже в квартире по лицу — он в ответ закрыт ей рот поцелуем.
Вернувшись в родной Ленинград, она первые дни, первый месяц, да чего уж там, может, целый год пыталась разглядеть его везде.
Мелькнет ли в толпе чья-то сильная длинная спина в камуфляжной форме, послышится ли низкий и дерзкий, с немного протяжным «а» голос, почудится ли в воздухе запах терпко-сладкого одеколона — вопреки всякой логике он продолжал жить во всем, что ее окружало.
С того самого гадкого пьяного вечера в чужой холостяцкой квартире Никитин упомянул о нем лишь раз.
Случилось это примерно через месяц.
— Варя… Человека, который держал тебя в квартире, по моим сведениям, убили в перестрелке в тот же день, при задержании.
Отвечая на ее вопрос, Сергей не смотрел в глаза — так ведут себя с душевнобольными и обреченными.
— Тебе удалось достать списки погибших в ночь с третьего на четвертое октября? — глупо улыбалась она в ответ и так же, как он, прятала взгляд, уцепившись им за белые пуговицы его бледно-голубой рубашки. — Говорят, их отправляли по реке баржами по крематориям.
— Считай, что удалось… добыть списки.
— Но это… беззаконие… Разве можно без суда и следствия убивать людей на улицах?
— Варя, — голос Сергея был необычайно сух, — наша страна пережила переворот. Без крови не обходится ни одна смена власти. Может, и хорошо, что победила команда Ельцина, — после невыносимо мучительной паузы не слишком уверенно прибавил он.
— Ты же болел душой за Верховный Совет.
— Варя, я болел и болею душой за родину. Мы изо всех сил пытаемся навести порядок. Наступила хоть какая-то ясность.
— На этой неделе только в нашем районе было четыре перестрелки и девять трупов совсем молодых ребят. Такая теперь наша ясность?
— Восемь.
— Что восемь?
— Восемь трупов, девятый выжил.
— Какая разница… Но… как же тебе удалось узнать про того… человека?
Судя по тяжелому дыханию и напряженно сжатому рту, Никитин, всегда такой собранный и ироничный, едва себя сдерживал.
— Ты пережила неприятное, но ты офицер. Зачем интересоваться судьбой человека, который чуть было тебя не прибил?
Прибил… какое житейское, даже бабье словечко. Его обычно употребляют по отношению к неверным супругам.
В ту их пьяную ночь, когда вернулась в Ленинград, она могла ему в числе прочего сообщить, что «тот человек» ее изнасиловал. Но он ее не насиловал, и это сразу понял Сергей.
Сложно сказать, представлял ли он себе всю степень близости захватчика и его жертвы, но он, несомненно, чувствовал нутром, что между ними произошло что-то такое, что не умещалось в его сознание.
И чтобы это «что-то» не мешало ему жить, внутренняя защита Никитина выбрала форму отрицания — любовниц мужчины ревнуют даже больше, чем законных жен, ведь вмешательство в эту их хрупкую и тайную сферу — тяжелейший удар по самолюбию, в каком-то смысле остающемуся до старости «мальчуковым».
— Тот человек был офицером? — продолжая глупо улыбаться, спросила Варя.
