— Есть хорошие новости! — раскатывая в самую глубину сонного уха звонкий голосок, без предисловий начала она. — Программа составила фоторобот. Лицо плохо зафиксировалось из-за капюшона, но, в целом, ребятам удалось…
— Травмопункты проверили? С откушенным пальцем кто-нибудь обращался?
Лаврентий, ночевавший сегодня в изножье ее кровати, потянулся и спрыгнул на пол. В квартире Матросовой он ощущал себя несопоставимо лучше, чем в тесном гостиничном номере, вот только диван в гостиной, состоявший из нескольких больших, разъезжавшихся от малейшего движения подушек, был неудобен для спанья.
Он знал, что уже сегодня они окажутся дома.
Лаврентий привык к многослойному, сотканному из терпких хозяйкиных духов, кофе, остатков сигаретного дыма, еды и человеческого пота запаху питерской квартиры и даже смирился со всеми неудобствами проживания в городе.
Главное — дотерпеть до мая…
Если хозяйка решит вернуться к отложенному роману, есть шанс, что она сорвется на дачу в апреле. Писатели, особенно начинающие, ищут одиночества.
Апрель…
Название месяца, в котором неизбежное отмирание отжившего попиралось возрождающейся на глазах, рвущейся из земли, из воздуха, с неба жизнью! Хотелось катать это слово во рту, жаль, что возможности произнести — прокричать его! — собакам не дают небеса…
Ах, какой был апрель, когда они с Лапушкой сидели в вольерах клиники!
Целыми днями они пели друг другу через разделявшую их хлипкую стенку незамысловатые песенки. Встречались на прогулках во дворе, где из двух здоровенных зеленых баков веяло отходами, но даже запах подгнивавшего мусора не мог перебить свежести апреля.
Люди где-то рядом жгли костры.
Люди учились заново смеяться.
Они неожиданно влюблялись в тех, кто осточертел за серую и унылую, с редким настоящим снегом зиму.
Женщины сменили уродливые пуховики на курточки и пальтишки, нарастили реснички, накрасили губы.
Очнувшиеся от спячки мужчины кинулись заниматься спортом; на их лицах появилось воинственно-нежное выражение.
Встречая Лапушку, Лаврентий весь таял даже на едва теплом солнышке.
И то, что оба они, находившиеся в заключении у людей, были пристегнуты холщовыми грубыми поводками к ошейникам, не омрачало радости коротких встреч.
Лапушкины раскосые, подведенные черной кисточкой глаза, ее шелковая, облагороженная шампунем и щеткой шерстка, ее новый запах, чем-то похожий на запах хозяйкиного норкового полушубка, всегда спрыснутого духами, заставляли его глупеть…
Как только хозяйка поедет с ним на дачу, мечтал Лаврентий, он сможет видеться с любимой наяву.
Люди придумали поговорку: «Для бешенной собаки сто верст не крюк». Что бы они во всем этом понимали…
«Для любящей собаки и сто верст не крюк» — так было бы вернее.
Пока хозяйка будет заниматься своими бесконечными делами, рефлексировать и корпеть над буковками на чистом листе, он успеет вылезти через тайную дырку в заборе, домчаться до города и застать Лапушку на прогулке.
К закату, когда хозяйка вдруг всколыхнется и вспомнит, что пора его кормить, он успеет вернуться. Как ни в чем не бывало уляжется под полюбившейся ему старой, уходящей своими корнями на соседский участок, величавой сосной.
Надо жить грядущей весной.
Надо жить всеми последующими, такими сложными и прекрасными жизнями.
Когда-то на земле насупит собачий рай, и в мире воцарится простая и понятная справедливость хвостатых.
Лаврентий в том не сомневался.
Он это знал.
Хвост — не атавизм, хвост — это антенна.
Все просто: поднятый вверх, он принимает энергию неба, опущенный вниз — тьмы.
Когда хозяйка закончила соглашаться, охать, и тут же — диктовать «как лучше» в мобильный, а затем ушла в ванную, пес послонялся по квартире.
Он вынес все грубоватые «ути-пути» от колдовавшей над омлетом на кухне Матросовой, вредной и шумной, но доброй в глубине душе тетки, и вальяжно проследовал к входной двери.
Улегшись возле хозяйкиного чемодана, стал терпеливо ждать, пока эти две великовозрастных дамочки нащебечутся и выпьют по три чашки дурацкого горького напитка.
Пришла пора отправиться на ненавистный вокзал.
Надо вытерпеть ночь в душном вагоне, а наградой ему будет восстановленная связь с Лапушкой.
Две симпатичных с виду, слегка за сорок женщины пили кофе.
В ожидании салата и чая Варвара Сергеевна вяло прислушивалась к разговору подруг, тем самым пытаясь отвлечься от переполнявших ее мыслей.
— Это было… в феврале, — пытаясь оседлать с помощью театральных пауз нетерпеливое желание поделиться чем-то необычным, начала новый виток разговора та, что помоложе и поярче.
Ее лоб и глаз то и дело закрывала длинная черная асимметричная челка, которую она с переменным успехом пыталась пристроить за свое маленькое, с красивой пусетой в виде сердечка ушко.
— В феврале?
— За пару дней до Валентина.
— Господи… ты как в другом мире живешь! И ты до сих пор помнишь про этот чуждый нам праздник?
