Свойство памяти полностью

— Я вообще не думала. Слишком больно было думать. Признаюсь даже в большем… Я плохо помню примерно пару лет своей жизни после того злосчастного дня. Работа — Никитин — дом — работа… Когда Сергей, спустя время, напоминал о каких-то служебных делах, которые проходили через нас в тот период времени, я неохотно, но все же четко, в деталях, вспоминала подробности. Амнезии в силу пережитой травмы, по крайней мере в том смысле, как это трактуют психологи, у меня не было.

Вслушиваясь в каждое слово, обычно нетерпеливая Вика, сдвинув брови, молчала.

— Удивительно, но многое, что касалось моей дочери, взрезалось в память яркими осколками. Я даже, представь, помню, как звали ее первую учительницу по русскому, по какому поводу я к ней пришла, о чем мы говорили, и что был май, и старый вяз подглядывал в окно класса. Натыкаясь на редкие фото того периода, где мы с дочерью в какой-то кафешке или на прогулке, вспоминаю детали, даже запахи, но вот свою жизнь в целом помню плохо.

— Похоже на клиническую депрессию.

— Скорее на затянувшуюся четвертую стадию принятия травмы. И да, эта стадия как раз — депрессия. Отрицание и гнев был коротки, а торг ни к чему не привел… — Варя снова с горечью вспомнила свой разговор с Никитиным.

Еще на вокзале почувствовав, что для преданной любовницы случившееся с ней в Москве архиважно, он, испугавшись, не помог, но обесценил. А также, возможно, солгал…

— И теперь ты считаешь, что нападавший — тот парень, превратившийся в обезумевшего старика?

— Мотива нет, — отчаянно убеждала свое «разумное я» Самоварова. — За тридцать лет можно забыть о многом, а то был всего лишь эпизод. Молодой, оказавшийся в опасности мужчина, переспал с молодой незамужней женщиной. — Слова Вари были сухи, — Для него — молодого и дерзкого мужчины — это должно было быть именно так. Мы не обменялись телефонами и адресами, не говорили про работу. Я лишь обмолвилась, что следователь, приехала в столицу из Ленинграда по делам.

О том, что она, возможно, сдала своего случайного любовника, она умолчала.

Она не помнила наверняка.

Он не мог наверняка это знать.

— Я не верю в случайности, Вика. В моей памяти словно скальпелем внезапно ковырнули по живому. Сумасшедшие, дикие дни… Что тогда, что сейчас. Меня будто волной вынесло из дома, — да, удобные обстоятельства, муж уехал, мне чудом удалось так быстро записаться в архив. Я встречаю тебя, ты живешь в этом доме. Два нападения за неделю… Пока я в органах работала, представь, умудрялась обходиться без такого трэша.

— Не спорю, — вздохнула Матросова, — произошедшее — не случайность. Ты что-то тронула в невидимом мире, — всегда уверенный голос бывшего хирурга звучал загадочно, — плиты сдвинулись. Надо думать, что делать дальше.

— Полиция пусть думает в рамках закона.

— Это правильный ответ о внешнем. Тебе же надо позаботиться о своем внутреннем. Отпусти этого человека. Ты же верующая, батюшка, как вы, православные, говорите — перчатка на руках Господа, — подскажет путь.

Кем бы ни был нападавший, он пришел с темной стороны. Бесы, которые его мучают, заставляют его мстить. За что? Это тебя не должно волновать. Это его грех.

— Я вижу странные сны.

— Вот и оставь их для своего будущего романа, — не высказав обычного бабьего любопытства, подытожила Вика.

Незаметно перешли к будничному и приняли решение, что Варе лучше отправиться домой завтрашним утренним поездом.

Мужу пришлось соврать, что в столице задерживает дело о поиске обозначившейся в процессе раскопок семейных корней племянницы. О произошедшем Самоварова планировала рассказать ему уже при встрече.

На сей раз в голосе Валеры сквозила не усталость, но серьезная обеспокоенность. Любящих не обманешь. Валера изъявил настойчивое желание встретить ее утром на Московском вокзале…

Шли гуськом, пригнув головы, по подземному тоннелю, который казался бесконечным.

Оставалось только удивляться, кто, когда и по чьему приказу выстроил эту длиннющую перемычку между почти заброшенным полустанком и неизвестной точкой в конце пути.

Само здание полустанка (платформу, которая прилегала к нему, Варя никогда не видела) было дореволюционной постройки.

Ей почему-то представлялось, что покинутому ими зданию было не меньше века.

— Начало девятнадцатого или начало двадцатого? — размышляла она. Задав этот вопрос полушепотом сутулой спине впереди, она услышала шипящий ответ:

— Какая тебе, к черту, разница?