— Какая разница? Чуждый — не чуждый, — с детски наивным упрямством возразила брюнетка. — Есть лишний повод порадоваться и накупить в дом вот этих всех сердечек. Хотя муж говорит так же, как ты: праздник нам чуждый. Но торт в виде сердечка ест…
— Так что же тебе, Катя, приснилось? В феврале, — спросила подруга с невеселой иронией. — Только не объявляй себя очередной прорицательницей.
Варвара Сергеевна вся обратилась в слух.
— Во сне я пела, — не обратив внимание на колкость, продолжала брюнетка. — Да так хорошо, что проснулась от собственного голоса. — По ее лицу разлилась загадочная улыбка.
Она была не слишком красива в общепринятом понимании. Но в ее близко посаженных темных глазах, в движениях чувственного, не испорченного ботоксом рта, в глубоком в звучании голоса прослеживались нешуточные страсти.
— Знаешь, вот эти секунды между сном и явью, которые почти никогда не удается поймать… Так вот, внедрившись в это зыбкое пространство мой голос продолжал петь то, что я начала петь во сне… Держись — я пела оперу!
— Стесняюсь спросить… — беззлобно усмехалась подруга. — Какую?
— Ты смотрела фильм Михалкова «Солнечный удар»?
— Нет, но знаю, о чем речь. Это по «Окаянным дням» Бунина?
— Да.
— Фильм, читала, тяжелый. С романом не знакома. Читать не люблю, потому что… потому что некогда.
— Там такая любовь! — перебила брюнетка. — Невозможная, грешная, подобная солнечному удару, шрам от которого остается в душе на всю жизнь.
— Речь же идет о солнце. Разве от него может остаться шрам?
— Это, Лида, метафора… Так вот, героиня поет главному герою, играя на рояле, заманивает его, колдунья. Я нашла арию, это из «Самсона и Далилы». Включила в плейлист, какое-то время слушала, пока бегала по утрам. Я не знаю французского и петь почти не умею. А во сне, чудо… Я спела целый припев! Чисто, правильно, невероятным, но своим, не чьим-то голосом, от которого проснулась. Я разбудила мужа, и он пихнул меня в бок.
Лида от души рассмеялась:
— Могу себе представить… Бедный Коля!
— Но самое удивительное: через пару недель, слегка подвыпив, он об этом вдруг вспомнил. Сказал, что это было… великолепно! Попросил меня повторить, но я… я не смогла!
— Фантазерка ты! — Лида привстала. — Пойдем потихоньку укладываться, нам еще поработать надо.
Женская дружба удивительна.
Одна из девочек всегда будет локомотивом, другая, вне зависимости от статуса обеих, позволит себя опекать.
Мужчины в дружбе ищут достойный ум, им нужен честный собеседник, женщинам нужна сестренка — старшая или младшая.
Не успела она об этом подумать, как от Матросовой булькнуло сообщение:
«Все в порядке? Разместились? Лавруша мой не хулиганит?».
Отвечая, Варя улыбалась: «А ведь я уже по этой пиявке соскучилась…».
Вскоре после того, как подруги, рассчитавшись у бара, ушли, освободившийся столик заняла невысокая миловидная девушка, одетая слишком сдержанно для ее возраста и словно выточенной из слоновой кости ладной фигурки: на ней был темно-серый хлопковый костюм и разношенные кроссовки.
Окинув вагон-ресторан рассеянным взглядом, она тут же уткнулась носом в меню.
Вскоре в вагон зашла еще молодая, но уже заметно сутулая и с уставшим выражением лица женщина, державшая за руку вертлявую девочку лет пяти-шести.
Девочка, одетая в ярко-розовые легинсы и расшитую блестяшками худи крутилась и капризничала, и Варвара Сергеевна с нахлынувшей нежностью вспомнила свою внучку Лину. Та тоже обожала розовую одежду и часто была неугомонна.
Свободных мест уже не было, и Самоварова уж было хотела любезно пригласить вошедших к себе, но женщина, не посмотрев в ее сторону, подошла к столику одинокой девушки.
Та, пожав плечами, кивнула.
Женщина, устав уговаривать свою гиперактивную дочь, наконец уселась, а девочка, мелко семеня по несущемуся вагону, пошла в сторону барной стойки.
— Лара! Вернись на место! — не прошло и минуты, как мать, не спускавшая напряженного взгляда с дочери, уже кричала на весь вагон.
Ей было стыдно за дочь и, судя по тому, с какой жадностью она вцепилась в меню, давно хотелось есть.
Официант, дожидавшийся от коллеги очередной порции напитков, как назло, мешкал у стойки.
Девочка продолжала носиться между столиками, мать безуспешно пыталась окриками ее усадить, а Варвара Сергеевна, глядя удрученно на свой салат «оливье», пыталась вернуть себе аппетит.
Что поделать — есть в шумихе она не могла.
Отдаляясь от столицы, она испытывала самые противоречивые чувства… Будто покинула кинозал, посмотрев насыщенный эмоциями фильм, где яркие и радостные картинки — столичных зданий и проспектов, рубановского золотисто-угрюмого леса, креста и флага на подъезде к поселку дядя Вали, театральных декораций и людских лиц, мешались с серой безнадегой облика нападавшего.
Запрещая себе думать о нем — а то и вовсе аппетит пропадет, — она обращала свои мысли к мужу.
