Первое, о чем сообщил доктор, встретив на перроне вокзала — Олег ушел от Аньки.
— Не может быть!
Шерсть на холке Лаврентия от изучения множества чужих запахов встала дыбом. Пес жадно и зло внюхивался в маячившие то и дело перед его носом ноги, чемоданы и сумки.
— Она на позвонила и даже ничего не писала, — только и промямлила Самоварова.
Скверное известие огорошило ее.
— Это произошло вчера вечером, ты была в поезде.
На часах было пять утра.
Варвара Сергеевна только вспомнила, что через пару часов пути у нее стал садиться телефон, а зарядку она забыла у Матросовой.
Когда укладывалась спать и писала доктору, рассчитывала, что батарейка протянет до Питера.
Мелькнула мысль спросить зарядку у обещавшей разбудить за пятнадцать минут до прибытия проводницы — на сей раз немногословной и оставшейся безымянной, но навалившаяся психоэмоциональная усталость взяла верх, и Самоварова, едва коснувшись подушки, заснула.
Она достала из сумки мобильный — экран был темным, как пропасть.
«Ночью было что-то очень важное, там, во сне… Потому и телефон… отрубился».
= Варя, что ты там шепчешь себе под нос?
В осеннем предрассветном полумраке, подсвеченном молочным светом вокзальных фонарей, облик мужа на какие-то секунды вдруг стал необычайно похож на облик Сергея Никитина, того, стоявшего на этом перроне тридцать лет назад.
Усталый взгляд некогда ласковых глаз, сжатый, скупой на добрые слова рот, снисходительный тон.
Валера взялся за ручку чемодана:
— Не думаю, что это что-то серьезное. Они конфликтовали из-за того, что Олег не просто собирает гумпомощь, но также сам собирается ее отвезти.
— Знаю.
«Воронцов Дмитрий Михайлович…»
Имя!
Воскреснув ото сна, оно вдруг выпросталось из осенней, предрассветной вокзальной мглы.
— И что дальше? — обратилась Варя к мужу. — Из-за чего конкретно они поругались?
— Олег должен выехать на днях, Аня поздно вечером устроила дикий скандал, он собрал сумку и… сейчас он у нас.
«Пусть теперь это будет просто имя. Подсмотренное в водительском удостоверении в полумраке коридора».
— Аня знает об этом? — спеша за нервничавшим Лаврентием по перрону, продолжила разговор она.
— Нет. Удивительно, но она и мне ни разу не позвонила.
Самоварова прекрасно знала, что по серьезным вопросам дочь частенько названивала с жалобами доктору.
= Вчера я написала, пока была связь, что еду домой, она ответила лаконичным «ок».
«Я не называла имени Никитину в то утро. Всего лишь сказала, что со мной все в порядке, а телефон в полковничьей квартире несколько часов не работал. В ответ он облегченно и зло выругался матом — еще бы, в стране в ту ночь случился переворот…»
— Странно… С ее-то привычкой не только устраивать скандал на ровном месте, но также и сообщать об этом нам, а заодно любому встречному-поперечному!
— Варя, это уже не вопрос сугубо бабской вредности, это вопрос позиции. Твоя дочь не понимает серьезности происходящих событий. Она мыслит, как тихо-мирно живущий обыватель, не желающий видеть ничего, кроме картонных стен своей коробочки. Нет смысла ее за это осуждать.
«Я назвала это имя Сергею позже, когда мы отправились отсюда в ту мерзкую квартиру, и в ней действительно были картонные стены. Барачного типа дом, в комнате — тусклые, почти с истертым рисунком обои. А Воронцова… к тому моменту его уже увели в неизвестном направлении там, в Москве…»
— Значит, Олег живет теперь у нас?
— Нет. Он приехал на одну ночь. Как проснется — поедет на пару дней к товарищу, с которым повезет помощь. А вчера… был уже поздний вечер, вот он и приехал.
— Анька, конечно, одумается.
— Только не лезь в это дело.
— Вообще-то это моя дочь.
— Варя, есть вещи, куда женщине не надо вмешиваться.
— А то — что?
— Позже поговорим. Мы оба не выспались, — сказал Никитин, то есть — Валера…
«Если мысленно продолжить путь поезда, проложив дорогу сквозь моря и океаны, поезд неизбежно окажется в той точке, из которой отправился».
— Как твоя поездка? Ты что-то была так занята, даже толком ничего не рассказывала.
— Я?! Насколько помню, это у тебя в поездке то связи не было, то говорить было неудобно.
