— Я был на семинаре. Нас обучали работать с теми, кто приехал
Варвара Сергеевна поймала себя на мысли, что она об этом уже заранее как будто знала, словно только недавно, во сне, имела возможность поглядеть на страницы своей жизни откуда-то сверху, из состоявшего из одного прозрачного и легкого воздуха места, где все обиды, болезни и людские метания кажутся неважными и очень, очень глупыми.
— Я тоже много интересного за эту неделю для себя открыла… Ты прав, сначала надо выспаться, а после поделимся друг с другом новостями.
Улегшись на своей пурпурной подстилке возле кровати хозяйки, Лаврентий наслаждался общением с Лапушкой.
Любимой нравился связанный с переездом на дачу план, ведь там ее милый друг наконец окажется без поводка — скверной тяготы и расплаты за сытую жизнь.
Он мог бы без особых усилий срываться с этой штуки и в городе, убегать, потом, к кормежке, возвращаться, но не хотел подобными выкрутасами расстраивать женщину, которая его не просто приютила, но полюбила.
Лапушка считала так же — надо еще потерпеть.
Сама она не столько любила свою депрессивную хозяйку, сколько жалела.
К тому же за прошедшую неделю в жизни этой душноватой дамочки, как насмешливо доложила Лапушка, произошли перемены: дочь подкинула ей десятилетнего внука, а сама уехала в Эмираты на «семинар для лохов», как метко обозначил это дамочкин внук.
Любимая всегда была в курсе событий людского мира, ее хозяйка имела привычку читать по утрам «телеграмные» новости вслух, да еще и обращалась к питомице — то ахая, то прицокивая, но чаще — возмущаясь.
Плакать и жаловаться на жизнь хозяйке стало некогда: в доме запахло борщом и котлетами и даже проводилась ежедневная уборка глупым и болтливым роботом-пылесосом, лучшим другом колонки «Алисы».
Когда хозяева проснулись, привычно помиловались и поругались, пошли поочередно в душ, а затем сгрудились на кухне, не сомкнувший глаз вот уже больше суток Лаврентий немного вздремнул.
Очередной виток событий подходил к концу…
Олег ушел из квартиры рано утром, пока хозяева еще спали.
Лаврентий проводил его до входной двери, позволил себя погладить и слегка облизал на прощанье его крепкую теплую ладонь.
Проводив мужа (с которым Варвара Сергеевна решила до вечера не обсуждать пережитое нападение, а лишь кратко поделиться с ним результатами своих поисков), она, удобно устроившись за кухонным столом, открыла ноут.
Кофе был горячий, окно открыто, и серая струйка дыма уползала навстречу прозрачному, прохладному воздуху октября.
Где-то в другой, оставленной жизни было всегда прохладно и пахло табаком. Стол тоже был другим — обшарпанным, небрежно облизанным светом настольной лампы, с увядшей в вазе грязно-желтой мимозой, а сама она сидела спиной к окну в затхлой комнате с облупленными коричневыми стенами.
Здесь же, в квартире Валеры, а теперь их общей, всегда было солнце — то слепящее в окно, то в шутку притаившееся за верхушками вековых деревьев парка.
Пес, которого доктор наскоро выгулял перед уходом на работу, лежал под столом, передавая через ее босую ногу, уткнувшуюся ему в бок, какое-то теплое знание о вечном.
Варвара Сергеевна крутила в руках листок с буквой «я» посредине.
Усмехнувшись, решила оставить на память, положив в редко открывающийся ящик комода, где хранились странноватые для непосвященного мелочи.
Клеенчатый бордовый квадратик из роддома: вес 3 560, рост — 52 см, маленький пятнистый камушек с берега Черного моря (подарок шестилетней Анюты), локон каштановой пряди, нечаянно найденный на кухне под столом и сохраненный после того, как пятнадцатилетняя дочь заставила свою подругу обрезать, а затем вытравить себе в блонд волосы, засохшая роза из букета Никитина, за их, в четверть века служебный роман (подаренные им цветы можно было пересчитать поштучно); открытка с рецепции римской гостиницы, в которой остановились, еще будучи нерасписанными, с Валерой, внучкина розовая резиночка для волос и ребристая монетка для уличного таксофона, символизирующая некое отложенное право на самый важный звонок.
Почти час ушел на то, чтобы зафиксировать в созданном в столице файле «документ 1», который Варвара Сергеевна, особо не раздумывая, переименовала в «свои», внеся туда всё, что удалось узнать.
Верины стихи, выученные наизусть, записала там же.
Для Аньки — рано или поздно дочь
Для Лины.
А может, еще для тех неизвестных пытливых потомков, которые захотят узнать, что было ценным для обычной, прошедшей сломы эпох городской обывательницы в первый год восставшей против зла Великой России.
Выгуливая Лаврентия в парке, Самоварова, решив оставить тяжкие мысли во вчерашнем дне, намеренно думала о Вике Матросовой.
С улыбкой вспоминались ее колкости и незамысловатые шутки, выглаженный лоб, смешные утиные губы, умные серо-зеленые глаза и неиссякаемая, несломленная энергия.
А если бы она отвернулась от нее в фойе Большого театра, произошла бы тогда череда последующих событий?
Тот, кто ткет рисунок наших судеб, знает
