– Ну конечно, моё слово против его, – фыркнула Реми, скрещивая руки. – Что же, выходит вы уже всё решили, так зачем эта профанация? Посадите в камеру и на этом закончим. Только не удивляйтесь, когда в новогодний вечер, когда вся ролльская знать соберётся в опере, случится нечто непоправимое.
– Что-то конкретное? – с притворным беспокойством спросил Ульрих, выуживая ручку, чтобы
Реми сумрачно глянула на него, но не ответила. Что именно произойдёт? Будет ли это открытием порталов? Или же торжеством морликаев? Им так и не удалось узнать, что задумала Свора. Однако сэва была уверена, что всё это связано с люцианитами. И тот, кто ответил ей через зеркало, – не был с Земли.
– Знаете, вы можете считать меня кем угодно, но послушайте моего совета и измерьте радиационный фон в той комнате, где арестовали меня.
Это всё, что пришло ей в голову. Но Ульриха она не убедила.
– Вот, что будет дальше, сударыня. Я передам все полученные сведения в руки императора и испрошу дозволения обращаться с вами не как с дворянкой, а как с дворняжкой, пособницей ревунов. А получив оное, я применю все известные методы допроса, чтобы клещами вытащить из вас правду, милочка.
Последние слова Ульриха прозвучали горячо и многообещающе. Так, что даже уставшая от допроса Реми вздрогнула, мужаясь перед грядущем.
* * *
Она спит на нарах в одиночной камере и видит то проклятое место, от которого так надеялась убежать. Куда переносится её сознание? В выдуманный мир, созданный под влиянием кошмаров, пережитых наяву? Или отправляется прямиком в ад, где грешники из грязи восстают в виде морликаев? А может куда-то ещё? В непознанное место, дремучим людом названное адом?
Здесь мягкая земля, а немногочисленные, в паутине и серых лианах, деревья искривлены как под безумством тысячи ветров. Укрытая мхом и лишайником почва пружинит под ногами, а за спиной в воздух взлетает пепел на месте её шагов. Терпкий, как настоянный в дубовых бочках коньяк, воздух пьянит, вползая в лёгкие песчинками специй и приторных трав, мешаясь с горечью и медью.
Реми стоит на пологом холме, откуда открывается вид на широкое редколесье, взбирающееся на гору до самого горизонта. Там, на вершине, замок с вытянутыми шпилями и острыми башнями, в которые беспрестанно бьют молнии, озаряя белыми вспышками красное как от крови небо.
Ей чудится чужое дыхание, притяжение с той стороны, чей-то тяжёлый, как молот, взгляд, вгрызающийся в неё, чтобы как по леске через крючок, подсаженный в грудь, притащить на аркане к замку. Если шевельнуться, вздохнуть ненароком чуть сильнее или же от сухого ветра моргнуть, то хрупкое равновесие падёт и всё придёт в движение.
Её отвлёк тоскливый плач морликаев, ползающих позади и проносящихся в высоте, напоминая о гнетущей скорби. О потери, случившейся так давно…
– Если впустишь печаль этого места, не сможешь его покинуть, – детский голосок прозвучал очень близко.
Краем глаза, она заметила мальчишку не старше десяти. Соломенного цвета волосы, прямые и неаккуратно обстриженные, грубая рубаха до колен, подпоясанная верёвкой, босые ноги в порезах и грязи, как и руки, которые он приставил к глазам, чтобы как через бинокль смотреть на замок.
– Я этого не хочу, но постоянно оказываюсь здесь. Как прекратить? – её голос полон пепла и меди, такой гулкий, будто она вновь спрашивает судьбу, глядя в чашу. Здесь она помнит, что увидела в ней. И так страшится увиденного, что по пробуждению забудет сразу.
– Не знаю. Никто не хочет здесь быть, но вы приходите. Раз за разом.
Убрав руки от лица, мальчишка почесал нос и обогнул Реми, вставая спереди. Его зелёные как свежая трава глаза лучезарно блестели в тусклых красках этого места, делая его похожим на маленького лесного духа.
– Только одному по нраву это место. Он страдает, уходя туда, откуда вы приходите. Может, здесь не так уж плохо?
– О ком ты говоришь?
Мальчик щербато улыбается, прикусив нижнюю губу, как будто шалость задумал, и задорно мотает головой.
– Не скажу! Не скажу! Вот останешься со мной и сама всё узнаешь!
Он дёрнул за руку и Реми проснулась.
* * *
Шум, вернувший её в явь, находился за пределами камеры. Это был разговор на повышенных тонах, за которым последовал звон ключей, отворяющий дверь. На пороге возник Костя собственной персоной, а с ним рядовой ворон. Чуть в стороне кипел как печка крайне обозлённый Ульрих, который всем видом пытался воспротивиться тому, что происходило.
Цесаревич смерил Реми внимательным взглядом, от которого не укрылись скудность обстановки камеры и потрёпанный вид сэвы. Однако настоящих причин для беспокойства не было, значит он прибыл вовремя.
– Рыцарь в сияющих доспехах, – потягиваясь ото сна, проговорила Реми, вставая с кровати и натягивая ботинки. – Доброе утро, Ваше Высочество! Как же я рада вас видеть!
Ульрих, отослав ворона, непочтительно схватился за руку цесаревича, наклоняясь к нему и буквально плюясь словами:
– Вы совершаете огромную ошибку, она не та, за кого себя выдаёт!