И чудилось, что видит он перед собой в безграничном пространстве диковинного фиалкового цвета сплетенный из тугих жгутов багровый узел – будто совсем маленькую лодчонку, затерянную посреди моря. Лоснится тот узел, пошевеливается, точно напряженные мышцы без кожи. Видно, хотят жгуты распутаться, освободиться, а не могут – фиалковое пространство со всех сторон их поджимает наново. И вдруг откуда ни возьмись врывается в эту картинку что-то постороннее – во сне Федор Кузьмич и не разглядел сперва, да и потом скорее угадал, нежели заметил. Это что-то, которое постороннее, начало подергивать фиалковое пространство, трепать его легонечко. Словно ветерок набежал, да только лодчонку не тронул, а рябые волны на море заставил приплясывать. Забеспокоилось море, загустело, попыталось разгладиться, а только сопротивляться ветерку не в состоянии – так и дрожит, так и подпрыгивает. Все фиалковое пространство пульсирует, да пульсирует не одинаково, не в ритме секундной стрелочки на наручных часах, а так, словно ветерок морзянку передает или чечетку отстукивает. Тут уж морю совсем не до лодчонки стало, забыло оно про то, чтобы наново багровый узел подтягивать, – и поползли в разные стороны сплетенные мускулы, и распрямились, и натянулись упруго…
Вышел из забытья Федор Кузьмич, заозирался очумело. Что за напасть?! Секундное сновидение закончилось – а рваный ритм все еще пульсирует, все еще подергивает, треплет невидимое уже фиолетовое море! Прислушался – и впрямь что-то постукивает. Поднялся Денисов с лавочки, огляделся еще раз, уже по-настоящему, не спросонья. Оказалось, не так уж далеко он от дома стариков Агафоновых отойти успел – всего лишь до соседнего палисадника.
Говорят, в детстве и юности не слишком-то дружили между собой Николай Галагура и Евлампий Агафонов. Вроде и морды даже друг другу били по какой-то неведомой причине. А потом – революционная молодость, Гражданская война, строительство социалистического государства… В конце двадцатых вернулись они в родное село уже не разлей вода и даже дома порешили поставить рядышком, бок о бок. Так же вместе на фронт ушли в сорок первом, в одной роте воевали, вместе же и назад, в Сибирь, из-под самого Будапешта.
Несколько лет назад не стало фронтового дружка Евлампия Емельяныча, один он остался в селе из своих сверстников. В доме же, что по соседству, жил теперь старший сын Николая Галагуры с семьей.
– Ить энто Павка наверняка барабанит! – догадался Денисов.
Хоть по возрасту был теперь Павлик Галагура ближе к комсомольцам, продолжал он числиться барабанщиком пионерского отряда села Светлый Клин и к своему делу подходил очень ответственно. Прошлой зимой даже жаловались на него старики Агафоновы – так часто и так громко репетировал юный барабанщик в непосредственной близости от окон их спальни.
Удивило Денисова не то, что барабанные дроби в его зыбкое никчемушное сновидение проникли. Так ведь часто случается – звонит, скажем, будильник на прикроватной тумбочке, а тебе аккурат в этот момент снится, что на столе у председателя колхоза телефон разоряется. И сердишься ты во сне, и удивляешься, отчего это председатель так тупо на аппарат смотрит, а трубку снять не догадывается? Потом, конечно, просыпаешься и собственноручно стучишь по блестящей пимпочке, заставляя будильник умолкнуть.
Удивило Федора Кузьмича другое. Ну, сколько он мог дремать? Минутку? Две-три? Вряд ли больше. А чувствовал себя так, словно и выспался, и вообще отдохнул, да еще и поправился за время сна. Пусть «кенгуриная лапка» не до конца еще распрямилась, зато щека дергаться перестала, и муть из головы улетучилась, и тяжесть в висках пропала. Он же несколько минут назад шагу ступить не мог! А теперь – ать-два!
Постоял еще возле палисадника Федор Кузьмич, подумал, послушал Павкину репетицию и хмыкнул. Может, неспроста он во сне фиалковое пространство и перекрученные жгуты увидал? Может, не просто так, повинуясь странной морзянке, расступилось фиолетовое море, выпуская на свободу лодчонку? Денисов, сам когда-то умевший барабанить, постарался запомнить барабанный ритм, несущийся из окошка на улицу, да только куда там! Мало того что Павка разучивал что-то по-настоящему сложное, так еще и ошибался частенько, от чего ритмовка превращалась во что-то… Денисов хмыкнул во второй раз: во что-то чужеродное ритмовка превращалась, в инопланетное, неестественное. Как симфония композитора Михальчука.
* * *
– Доброго денечка, хозяюшка! Не помешал?
– Заходи, касатик, заходи! Чем же ты можешь мне, пенсионерке, помешать? Сижу, рукавички вяжу – зима близко совсем.
– Так у нас тут такие края, Матрена, что круглый год зима близко.
