Угорь прошелся туда-сюда в фиолетовом «химическом» свете фонаря перед административным корпусом. Справа светились окна тюремных бараков, слева, от столовой, несло печным дымом. То и дело он примечал неясные тени и обходил их по первому слою – пусть охрана колонии спокойно дежурит на местах, незачем тревожить ее и объяснять каждому солдатику внутренних войск, по какой такой причине заезжий следователь шляется в темноте по зоне, беспрепятственно минуя перекрытые локалки.
Расследование шло вовсе не так, как он себе представлял[17]. Кусочки мозаики не просто не хотели складываться – они будто бы находились в совершенно разных, непредсказуемых местах: один в Австралии, другой подо льдами Арктики, третий на Марсе. Ну как, как связать убийство Махмудова с исчезновением Горина накануне? А есть ли связь между то ли перепутанным, то ли украденным «подогревом» и гибелью четверых заключенных-Иных? И почему тюремный надзорный Степанов так спокойно отпустил возможных свидетелей – Фадина и Супруна?
Не зная всей специфики зоны, не зная отношений внутри нее, Угорь терялся, не представлял, какие вопросы важны, а каких и задавать не стоит. Ведь глядишь – и всего одна фраза прольет свет на произошедшее! Но где ж ее взять, фразу эту… Не проверять же всех и каждого «ментальным щупом»?! Заклятье слишком сильное, без веской причины его употреблять не следует. Да и безосновательное применение «длинного языка» налево-направо может вызвать бурю протеста со стороны Дневного Дозора – презумпция невиновности, мать ее! Хотя еще неизвестно, чем там пользуется следователь от Темных, распутывая то же самое дело…
И тем не менее: вон, Федор Кузьмич Денисов, обычный деревенский участковый, вообще магию не использует – а дела раскрывает. «И еще какие дела!» – мысленно хмыкнул Угорь, вспомнив историю с интригой вокруг тайной общины.
Если на минутку забыть, где именно, в каком месте он сейчас находился, можно было представить, что он совершает свой обычный вечерний обход, ставший привычным за год работы на должности руководителя районного отделения. Сейчас Угорь невзначай пройдется мимо резиденции Дневного Дозора, отметит, что на втором этаже светится окно поистине министерского кабинета Темного мага Качашкина. На ступеньках райкомовской лестницы будет задумчиво вдыхать морозный воздух ведьмак Харламов. Потом Евгений дойдет до автовокзала, проконтролирует пассажиров, прибывших с последними рейсами из районных сел. Затем ноги сами понесут в сторону универсама возле пожарной части: через несколько минут закончится рабочий день у Веры. Если он придет чуть раньше – успеет «поужинать»: купит традиционный пирожок или ватрушку и съест тут же, в кафетерии, запивая соком. Если задержится – молоденькая продавщица обязательно дождется его на крылечке, кутаясь в пуховый платок и притопывая, и дальше они отправятся вместе. Пройдут через центр городка в сторону железнодорожного вокзала, затем, мимо бумфабрики, вернутся на площадь, к памятнику Ленину. Если в конторе Евгения будет подменять Танечка – он даже сможет позволить себе сводить девушку в кино на вечерний сеанс. Если Танечка как раз в этот день уедет в Томск с отчетами – он проводит Веру до дома и…
Невозможно! Нельзя, чтобы и дальше, изо дня в день, из месяца в месяц повторялось одно и то же! Его и самого мучила неопределенность в отношениях с Верой, а уж каково приходилось ей – даже представить трудно! Впрочем, почему же трудно? Конечно, Евгений никогда не позволял себе копаться в мыслях девушки, но оттенки ауры невольно выдавали ее эмоции: вот она искренне обрадовалась встрече; вот умиротворенно, с робкой нежностью поглядывает на него в темном кинотеатре, думая, что он не видит; вот в сомнениях молчит и идет рядом, опершись на его локоть; вот неуверенно ждет чего-то, надеется; вот постепенно в общий фон вкрадывается оттенок досады и легкого разочарования… Он очень, очень виноват перед ней, виноват в той самой неопределенности, с которой никак не может управиться! Нужно, в конце концов, сделать шаг, решиться на что-то, нужно, чтобы в цветах ее эмоций наконец-то появились уверенность и спокойствие – то самое, что должно преобладать в оттенках ауры молодой женщины, которая любит и любима.
Любима?
Евгений даже остановился, столь неожиданным для него самого оказалось это невольное признание.
Вера ему нравилась, ему было хорошо с ней в часы их прогулок, он скучал по ее улыбке и голосу, когда подолгу не мог выкроить время для встречи, – это да. Он думал о ней, вспоминал какие-то эпизоды, фразы, взгляды, поворот головы и тонкие, словно у девочки-подростка, пальчики – это да. Означало ли это, что он любит ее? Неужели за всеми событиями прошедшего года, за рутинной работой и встрясками он не заметил состояния влюбленности? Неужели его желание постоянно видеться с ней, неужели его чувство вины и мучающая неопределенность – это все оттуда, звенья той самой невидимой цепочки, что уже протянулась от него к ней?
