Тогда для чего же он так усиленно сопротивляется? Почему не скажет об этом ей, почему не признается? Впрочем, он и себе-то до нынешнего вечера не признавался. Наоборот, всячески избегал мыслей о возникшей привязанности, со старательностью мазохиста обходя определение их с Верой отношений. Он нарочито не замечал, он отстранялся, отгораживался от того маленького человеческого счастья, которое готово было войти в его жизнь…
Человеческого! Вот то самое ключевое слово, которое, вероятно, на протяжении года блокировало какое-либо выражение эмоций с его стороны. Вера – обычный человек, ей никогда не стать Иной. Можно сколь угодно оправдывать себя тем, что нет, мол, никакой уверенности, нужен ли он, Угорь, неказистый и прямолинейный, вечно занятой и замороченный, такой чудесной девушке. И даже тому факту, что она сама привезла в новосибирскую больницу его теплые вещи, при желании можно найти сколько угодно объяснений. У Евгения и в самом деле не было уверенности в собственной нужности, но сейчас, в свете нежданного откровения, всплывал совсем другой подтекст. Получалось, что именно он, Иной, не может сделать выбор: следовало либо признать, что он не готов быть вместе с обычной девушкой, не готов постоянно утыкаться в ущербность ее возможностей и на протяжении долгих лет видеть, как она увядает и старится, признать это – и отпустить. Либо…
Подобная нерешительность называлась малодушием. Малодушием было и то, что он не звонил Вере, пока находился на лечении; малодушием было не мчаться с устроенных Сибиряком подготовительных курсов в райцентр при первой возможности; малодушием было не отправить ей самое обычное письмо или телеграмму пару дней назад, из Томска, – ведь он ей обещал дать о себе знать! Нелицеприятная, гаденькая позиция – авось, пока меня нет, что-нибудь решится без моего участия. Авось, пока меня нет, Вера сама разберется, как быть дальше. Возможно, после возвращения с этого задания Евгений уже не увидит оттенка радости в ее ауре; возможно, уже сегодня ее провожает до дома кто-то другой; возможно, Вере просто надоест постоянно на что-то надеяться и разочаровываться…
И что же он сделает, если это произойдет? Выдохнет с облегчением? Довольствуется воспоминаниями о долгих вечерних прогулках? Как ни в чем не бывало станет заходить в универсам за пирожками и кивать ей, будто старой знакомой? Да как же такое возможно?!
Угорь стиснул зубы. Вот ведь трус! Малодушный, лицемерный трус! А если бы Вера была Иной – он бы давным-давно все решил сам?
Смешно.
Если бы она была Светлой Иной, он бы сейчас приводил себе совсем другие аргументы. Заклятье «Каждый раз», наложенное на Евгения невесть когда и невесть кем, – это тоже весьма подходящий повод спихнуть с себя всякую ответственность. Дескать, ну, определимся мы с нашими отношениями, а через год или через месяц меня снова «накроет», позабуду все и всех – разве это гоже?
Выходит, дело вовсе не в том, кто она – обычный человек или Иная. Дело исключительно в том, что он боится сделать очередной шаг, боится, что жизнь его на данном отрезке претерпит серьезные изменения, боится, что в судьбе дозорного-одиночки появится близкий человек – по-настоящему близкий. Родной, любимый…
Евгений остервенело замотал головой, словно попытался вытрясти из нее несвоевременные мысли. Потом, все потом! Сейчас он на работе.
Сунув руку в карман пальто, Угорь нащупал тайком взятую из тюремного музея вещицу и вытащил наружу. Держа за кончик кожаного шнурка, он поднял ее повыше и полюбовался на то, как преломляется свет фонаря в гранях крупного красного камня. Конечно, это был не тот же самый амулет, названный участковым Денисовым миноискателем. Но это определенно был его родной брат-близнец. И, как иногда случается в человеческих семьях, один из братьев был Иным, а вот другому никаких способностей не досталось. Тот, первый амулет, случайно попавший год назад в Ночной Дозор, был заряжен Силой и умел распознавать места, где Сумрак истончился или попросту исчез, образовав локальную аномалию. Этот, выточенный в местной мастерской и помещенный в музей тюремного творчества, был просто камнем на кожаном шнурке. Но визуально их было не отличить друг от друга.
– Едрить твою редиску… – раздумчиво произнес Угорь.
Поднявшись по ступенькам и пройдя по коридору, он взялся за ручку двери, ведущей в выделенный ему кабинет, и вдруг подумал: «Женюсь. Вот выберусь отсюда – и сделаю Вере предложение».
