Я все яснее и яснее чувствовал, что выход из создавшегося положения у меня есть только один. Может быть, он шел вразрез со здравым рассудком. Может быть, он был порожден безумием, которое постепенно начало во мне проявляться, и стало следствием горького отчаяния, когда рассудок под давлением обстоятельств капитулирует перед превосходящими его силами смятения и страха. Да, этот выход ужасен по своей сути. Ведь он обрамлен кровью. Но другого я не находил. Зачем цепляться за этот мир, если он тебя неприемлет, если он тебя отторгает? Как страшно произнести это слово — самоубийство.
Я жаждал перенестись в вечное забытье, но сделать это осознанно, собственными руками было, конечно, не просто. Какой-то бесовский голос нашептывал мне из глубин подсознания:
— В этом нет ничего страшного, просто нужно себя пересилить. Раз — и ты погружаешься в сон. Вечный, спасительный сон. Ты навсегда избавляешься от горя, страданий, мучений, лишений, и приобретаешь легкость и блаженство.
Но тот разум, что еще сохранился в моем сознании, отчаянно пытался его перекричать.
— Не смей! Не ты дал себе жизнь! И не тебе ее у себя забирать!
И я из самых глубин своего сердца отвечал ему:
— А какой прок от жизни, если в ней нет смысла?
Господи Всемогущий! Я признаю свои заблуждения и свою неправоту. Прошу тебя, помоги мне! Окажи мне помощь, не отравленную порицанием. С меня уже довольно и собственного самобичевания. Помоги мне быстрее покинуть этот мир. У меня нет больше сил терпеть все эти мучения. Неужели тебе доставляет удовольствие наблюдать за моими страданиями? Молю тебя, положи им конец! Прости меня за эту просьбу! Восприми ее, как самопокарание. Когда жизнь превращается в муку — иного не остается. Сними с меня горькое бремя! Омой мою душу, очисти ее от грехов, которые я совершил! Я их осознал, и искренне в них каюсь. Будь же милосерден!
Я тяжело вздохнул, свесил ноги с раскладушки, встал, и побрел на кухню. Там, на стене, висела аптечка. В аптечке лежало то, что должно было помочь мне прекратить свое бренное существование.
Идти было нелегко. Пять дней без пищи, конечно, не прошли бесследно. Ноги дрожали, голова кружилась, в ушах свистело. Мне даже пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть.
Мой взгляд упал на зеркало. Оттуда на меня смотрело худое, изможденное, мертвенно бледное существо, больше напоминавшее привидение, чем живого человека, в котором я с трудом узнал себя. Неужели это я? Я осознавал, что вижу себя в последний раз. Вот таким высохшим и осунувшимся мне предстоит покинуть этот мир. Я ощутил острую жалость к самому себе. Мое горло свела судорога. Меня тянуло закричать. Закричать, что было сил, дико и страшно. И я еле-еле подавил в себе этот отчаянный порыв.
Вдруг образ, глядевший на меня из зеркала, изменился. Я вздрогнул. На меня смотрел Славик. Его лицо выражало ненависть. Затем оно исчезло, и я увидел мать. В ее глазах светилась боль. После этого я увидел лицо Сморкачева. Он смотрел на меня с негодованием. Негодование светилось и в глазах Иры. Ее взгляд был таким пристальным, что я не выдержал, и отвел глаза. О, боже! Я схожу с ума!
Открыв дверцу висевшей на стене аптечки, я стал перебирать лекарства. Где-то здесь было снотворное. Именно с его помощью я и решил осуществить свой страшный замысел. Ага, вот они, мои проводники в царство вечного сна. Целая пластина. Двенадцать таблеток.
Еще где-то здесь должна быть початая бутылка водки, — остаток моего последнего запоя. Что-то я ее не вижу. Стоп, да вон же она, стоит в углу. Подняв бутылку с пола, и поставив ее на подоконник, я выглянул в окно. Мне хотелось в последний раз взглянуть на небо, на солнце, на двор, в котором прошло мое детство, на старые деревья, которые помнили меня еще ребенком. Люди, как ни в чем не бывало, шли на работу. Дети бежали в школу. Все были веселы и беззаботны. Что им до моих проблем? Для них жизнь продолжается. Ну почему, почему страдать суждено именно мне? Почему жизненное счастье обошло стороной именно меня? Почему невзгоды не поразили собой других? Хотя бы вон того толстого, противного увальня, грызшего на ходу яблоко. Это двенадцатилетний сын моего одноклассника Андреева. До чего мерзкий и противный тип! Как же я его ненавижу! Ненавижу еще сильнее, чем его отца. Он вечно кричит мне в спину всякие оскорбления и насмешки, кидает в меня камнями, огрызками, пустыми баклажками, и все это сходит ему с рук. Его ни то, что никто не ругает, ему даже не делают никаких замечаний. Такое впечатление, что родители, наоборот, поощряют его в этом. Похоже, здесь явно не обходится без науськиваний папаши. Я как-то попытался взять его за шкирку и хорошенько тряхнуть. Какой вокруг поднялся хай! Повыскакивали из подъездов, повысовывались из окон. Как же, уголовник напал на беззащитного ребенка! Даже милицию вызывали. Этот "беззащитный ребенок" с тех пор всегда смотрит на меня таким победоносным взглядом, что у меня просто руки чешутся его придушить.
