Я старательно держался в стороне от разговоров на политические темы. Меня нередко пытались в них вовлечь, но я только отмахивался. Я слишком хорошо помнил, чем все это закончилось. Люди были опьянены вседозволенностью, и отрезвить их было невозможно. Те немногие, кто правильно понимал глубинную сущность происходящего, и пытался донести свое понимание до общества, воспринимались как реакционеры, враги демократии, а то и просто, как дураки. Я знал, что не пройдет и двух лет, как люди поймут, что их жестоко обманули. Что те, кому они верили, и в ком видели борцов за народное счастье, на самом деле заботились лишь о своем личном счастье, и о своих личных, корыстных интересах. Увы, но осознание этого пришло слишком поздно, когда изменить что-либо было уже нельзя.
Сколько же мы навлекли бед из-за собственной глупости!
Никифор Авдеевич как в воду глядел. Уборочная проходила очень тяжело. Не хватало всего: техники, топлива, людей. Времена изменились. Если раньше на уборку урожая из города присылали студентов, солдат, инженерно-технических работников, то теперь нам приходилось рассчитывать лишь на собственные силы. А собственных сил было немного. Пришлось даже мобилизовать пенсионеров и школьников. Ира лично прошлась по домам, и попросила помочь колхозу. Люди не отказались. Старики, старухи, дети вышли в поле и работали наравне с остальными. Во многом благодаря им, мы смогли полностью убрать урожай. А в других хозяйствах, где руководство по привычке уповало на помощь из города, он так и остался лежать на полях. Я просто поражался этому торжеству абсурда. В стране царила нехватка продовольствия, правительство влезало в долги, закупая его за границей, а это самое продовольствие гнило неубранным на полях!
Приближалось 27-е августа, самый страшный день моей прошлой жизни. Ведь именно в этот день она окончательно рухнула под откос. Именно 27-го августа был убит главный бухгалтер совхоза "Заветы Ильича" Приходько, вину за что впоследствии свалили на меня. Я старался об этом не думать. Внушал себе, что у меня сейчас другая жизнь, что прошлое уже не повторится. Но чем ближе подходила эта дата, тем беспокойнее становилось у меня на душе. Жажда мести, боль от несправедливости порождали во мне мучительное желание разобраться во всем этом деле, и покарать действительных убийц. Нет, я не надеялся спасти Приходько от смерти. Это была его судьба.
"Кому суждено быть убитым, тот будет убит".
Но мне хотелось защитить от несправедливости того, кто в этот раз окажется на моем месте.
Сколько раз во сне я снова ехал по трассе на тот самом злополучном "бычке". Вот меня останавливает инспектор ГАИ. Вот я открываю двери фургона. Вот я начинаю выгружать ящики с яблоками. После этого я неизменно просыпался в холодном поту.
В конце концов я не выдержал. Утром 26-го числа я сказал жене.
— Мне сегодня вечером нужно уехать в город. Завтра меня не будет.
Ира осуждающе посмотрела на меня.
— Может, давай отложим личные дела на потом, и сначала закончим уборку? Уже конец августа. Времени осталось в обрез.
— Я понимаю, что времени в обрез, — ответил я. — Но я не могу отложить это дело на потом. Это очень важное для меня дело.
Ира вздохнула.
— Ну, если очень важное, тогда езжай. Но только на один день. Сам видишь, работать некому. Каждый человек на счету. Кстати, если будешь в городе, зайди в "Детский мир", посмотри Насте фломастеры. Может, выбросят перед учебным годом.
— Хорошо, зайду, — пообещал я. — Хотя сомневаюсь, что там вообще что-то выбросят.
Настей звали нашу старшую дочь. Ей в этом году исполнилось семь лет, и первого сентября ей предстояло идти в школу. Это было очаровательное, голубоглазое, белокурое создание, чертами своего лица в основном пошедшее в Иру. Но второе очаровательное создание больше походило на меня. Это был наш младший сын Слава, которого мы назвали в честь моего друга детства. Ему шел третий год. Слава-старший специально приезжал из Москвы на его крестины, и стал его крестным отцом. Ира очень переживала, что из-за загруженности на работе мы не можем уделять детям много внимания. В будние дни с ними сидели бабушки. Но в выходные мы их разгружали, и полностью посвящали себя детям. Для нас это были лучшие дни недели. Не потому, что не нужно было идти на работу, а потому, что мы проводили их с теми, кого любили больше всех. Дети были радостью нашей жизни. Они делали ее светлой и счастливой. Имея детей, заботясь о них, чувствуешь, что ты живешь не зря, что ты кому-то нужен, и это придает дополнительный стимул и чувство ответственности. Те, кто не имеет детей, возможно, не понимают, какое это счастье. Прожить жизнь, и не родить ребенка — такую жизнь вряд ли можно назвать полноценной. Думаю, что я имею право это утверждать, ибо мне есть, что с чем сравнивать.
