– Нет-нет, – вновь отказался Шихман. Потом, подумав малость, решил все-таки кое-что пояснить тамаде: – Понимаете, уважаемый, пятьдесят граммов – это моя норма, врачи ее утвердили, – он не удержался, поднял указательный палец, – подчеркиваю – пятьдесят граммов… Норма, утвержденная медиками. Но иногда я нарушаю правила и выпиваю… сразу два литра. Либо стопочку, либо два литра. Третьего не дано.
– Какие два литра? Откуда два литра? – неожиданно опешил тамада, прищурил левый глаз, словно он у него видел хуже правого. – А ты эта… ты не того? А?
– Хотите верьте, хотите – нет, – проговорил Шихман ровным, очень спокойным тоном, в котором никаких красок, кроме отрешенного спокойствия, не было, и вообще он желал бы углубиться в себя и ни с кем не вести разговоров, но тамада уже зацепился за него.
– Нет, тут чего-то не так, – проговорил тамада хорошо поставленным голосом – что-то не вмещалось в его мозгу, не состыковывалось.
Ну не может этот старый хлюпик выпить два литра коньяка – брюхо же у него не резиновое… Два литра даже сам тамада не выпьет – не осилит. В общем, врет этот древний червивый мухомор – врет и не морщится, вот ведь как.
– Два литра? – переспросил тамада.
– Два литра, – подтвердил Шихман.
– Четыре бутылки?
– Четыре бутылки.
Теперь тамада точно был уверен, что этот древний короед пытается его обмануть. Вот только зачем? Не-ет, проницательного грузина на мякине не проведешь, дедка этого надо проучить. Чтобы больше не врал. Тамада отер широкой ладонью рот, забрался в карман пиджака и вытащил внушительную пачку денег.
Пересчитывать собственный капитал ему не надо было, он без всякого счета знал, сколько у него денег. Пачка была перетянута новенькой резинкой от трусов, завязанной в узелок.
– Здесь тысяча восемьсот рублей, – сказал грузин, – может, чуть больше. Если осилишь два литра коньяка – деньги твои.
– Не стоит, не стоит. – Шихман в защитном движении поднял обе руки.
– Ага! – торжествующе вскричал грузин, также поднял две руки и хлопнул ладонью о ладонь. – Выходит, соврал ты!
Шихман понял, что тамада загоняет его в угол, и как бы ни было это неприятно, в навязываемую игру придется сыграть, иначе неведомо, чем вся эта история закончится.
– Ага! – вновь вскричал грузин, в голосе его зазвучали победные металлические нотки.
– Хорошо, хорошо, – пробормотал Шихман несколько сконфуженно, – считайте, что мы заключили пари.
– Вот это другое дело, – стих тамада и согласно наклонил голову.
Коньяк принесли в бутылках, переливать в графины не стали. Бутылки были старые, на одной из них была видна пыль, ее не стерли, судя по всему, специально, чтобы показать: этот коньяк настоящий, выдержанный, воспитан многими годами жизни в темных угрюмых подвалах.
В зале сделалось тихо, музыка перестала играть, Шихман словно бы вновь ощутил себя на арене цирка. Даже в висках у него что-то начало щемить.
Он взял в руки одну бутылку, сковырнул с нее плоскую пробку, похожую на матросскую бескозырку, украшенную хвостиком, и, поднеся к носу горлышко коньячной посудины, втянул в себя горьковатый солнечный дух – напиток был высокородный, настоящий грузинский, его тамада почувствовал даже на расстоянии, за своим столом, и сладко зачмокал губами. Тамада ждал представления, по этому поводу он уже придумал новый остроумный тост.
Шихман вздохнул, словно бы собирался сделать последний шаг, отделяющий его от пропасти, потом, разом поспокойнев, – вид его сделался отрешенным, – попросил у официанта большой фужер и решительно наполнил его коньяком.
Налил ровно, всклень. Поднял фужер и маленькими равномерными глотками осушил его. Ни разу не остановился, чтобы передохнуть, зажать в себе дыхание, набрать побольше воздуха в грудь и продолжить.
Затем наполнил фужер вторично, движения его по-прежнему были размеренными, четкими, словно бы сеанс, который он проводил, был показательным – Шихман учил неорганизованную публику, как надо пить организованно и вкусно. Что-что, а это он, похоже, умел делать.
Со вторым фужером он справился также блестяще, без передыха, не спотыкаясь на гулких, хорошо слышимых всем глотках, – видно было, что действовал мастер своего дела, – отставив в сторону пустую бутылку, коротким легким движением подхватил следующую посудину.
Тамада зачарованно, будто попал под влияние некоего колдуна, следил за Шихманом. Думаю, он не верил в то, что видел.
Но вот тень сползла с его лица, словно некое шаманское заклятье, вид сделался обиженным, губы задрожали – надо полагать, именно в эту минуту он осознал, что деньги, небрежно брошенные на стол, к нему уже не вернутся. Не вернется даже резинка от трусов, которой была перетянута пачка… Такой поворот сюжета не устраивал тамаду, вслед за губами у него задрожали щеки.
А Шихман той порой одолел еще один фужер коньяка и теперь настраивался наполнить его снова. Щеки у тамады затряслись сильнее.
