А чтобы я нормально перенес предстоящий полет в столицу нашей Родины, дал мне тюбик с остатками пасты Дикуля, велел, чтобы перед посадкой в самолет основательно намазался этой пастой, а уж потом забирался в лайнер.
– В Москве же первый визит – не на блины к теще и не к тестю на стопку холодной водки с краковской колбасой, а в поликлинику. К врачу-специалисту по рукам, ногам и копытам. Ясно?
Этого он мог бы и не говорить, это я бы сделал сам без всяких наставлений.
– Тогда – «напшут!», как призывают польские жолнежи. И так они талдычат до тех пор, пока не влетят в какую-нибудь кучу навоза. – Врач в назидательном движении поднял указательный палец.
Едва прилетев в Москву, я, как и было велено, вместе с обломком швабры поковылял в поликлинику. На календаре солнышком светился хороший весенний день – седьмое мая.
Поликлиника наша считается элитной – раньше в ней то ли участников Бородинского сражения обслуживали, то ли лечили участников Второго съезда РСДРП, а сейчас прикрепили так называемых художников слова (от слова «худо»), обнищавших донельзя, обворованных собственным начальством и в массе своей потрепанных так, что, судя по их внешнему виду, художники слова не только в битве с Наполеоном участвовали, но и схватывались с псами-рыцарями на Чудском озере и изрядно попыхтели во время боевых действий на реке Калке и так далее. Поскольку других письмэнников в Москве не было, лечить в поликлинике приходилось тех, как говаривал товарищ Сталин, которые имелись в списке.
В регистратуре я поинтересовался, у какого доктора лечат охромевших людей?
Ответ, признаться, удивил меня:
– У невропатолога.
– У кого, у кого?
– Сказано же – у невропатолога.
На меня посмотрели с удивлением: как же можно не знать таких простых вещей? Даже неграмотные таджики, прибывшие в Москву с гор Памира и знакомившиеся во дворе нашего дома с метлами – инструментом, в горах неведомым, были, наверное, в добрые два десятка раз грамотнее меня, – к чему вспомнились таджики, я так и не понял и со смущенным видом поднялся на верхотуру нашей поликлиники, под самый чердак, где на девятом или десятом этаже здания обретали невропатологи.
Вход на этаж стерегла бабуля с непримиримым взором участника боев на Красной Пресне тысяча девятьсот пятого года (наверное, поликлиника раньше действительно обслуживала людей с неизбывным историческим прошлым), короткой, как у Армена Джигарханяна, прической и седой щеточкой усов под носом. Этой бабке лихим гусарским полком командовать бы, а не охранять здешние двери от назойливых визитов разных хр-ромоногих слабаков – век бы их не видать!
Увидев зажатый у меня в руке обломок швабры, контрабандно вывезенный из Китая, бабка оценивающе прищурила один глаз:
– Записать на прием ко врачу могу только на середину июня.
А до середины июня было еще больше месяца. Это что же, месяц с лишним мне предстоит ходить с огрызком швабры в руке?
– А раньше нельзя? – со слабой надеждой поинтересовался я.
Напрасно я это сделал – глаза у бабки сделались такими, будто она захотела проткнуть меня дешевой шариковой ручкой, как муху, и пришпилить к демонстрационной картонке, чтобы потом показывать студентам и школьникам, как экспонат, непригодный для жизни в цивилизованном обществе, облагороженном олигархами.
– Раньше нельзя, – рявкнула бабка, голос у нее сделался, как у главнокомандующего, вставшего утром не с той ноги. – Все занято!
– Но у меня же боль, – пожаловался я.
– У всех боль, – фыркнула бабка и презрительно пошевелила усами, – при такой-то жизни!
– Что делать?
– Идите к своему участковому терапевту, она снимет боль.
Понурившись, я поплелся к терапевту. Нога после разговора с невропатологической бабкой стала болеть сильнее. Через десять минут я уже находился в кабинете терапевта.
Прием вела ухоженная дама неопределенного возраста с прической, на которую парикмахерша явно потратила не менее трех часов своего дорогого времени – голова терапевта напоминала тщательно завитого дикобраза.
– Что у вас? – спросила дама. Такой голос бывает только у женщин, привыкших курить сигареты ценой не менее двадцати пяти долларов за пачку.
Я, морщась, будто на ногу мне наехал самосвал, рассказал.
– Какие лекарства принимаете?
Рассказывать о том, как Турмов водил меня к самому опытному врачу Тихоокеанского флота, было не очень уместно, упоминать лекарства, рекомендованные им, не очень удобно, поэтому я ответил коротко:
– Принимаю анальгин.
Что было дальше, описать непросто, с дамы чуть не осыпалась вся ее прическа, она вскричала так, будто села на раскрытую коробку с длинными американскими кнопками, оставляющими в заду следы не меньшие, чем трехдюймовые гвозди:
– Анальгин – это доисторическое лекарство, каменный век! Как вы можете принимать его? Европа давно отказалась от анальгина. От передозировки его уже было зарегистрировано несколько случаев с летальным исходом.
