Искалеченная, хромающая на все колеса «иномарка» была покорна, словно бы понимала, что происходит, слушалась человека беспрекословно, хотя в следующий миг с ней могло произойти что угодно – и колесо могло отлететь, и руль вывалиться из гнезда, и мотор затихнуть прямо на ходу, но пока этого не было, и он был благодарен покорной машине.
Под колесами скрипела дорога, солнце, блиставшее еще полчаса назад, заползло за облако, медленно плывущее по сиреневому морозному небу, внешним абрисом напоминавшее большой угловатый шкаф, у которого была распахнута дверь с косым выщербленным срезом, природа была тиха и бездушна.
На Ивана Сергеевича навалилось некое удивленное безразличие, он начал приходить в себя, отскребаться от того, что произошло, и удивлялся тому, как легко ныне один человек идет на то, чтобы убить другого… Такого даже на войне не было, сам Ханин стрелял только в тех случаях, когда противник держал в руках оружие. В безоружных немцев не стрелял, считал это грехом.
Хотелось бы знать, что за человек сидел за рулем грузовика, и вместе с тем этого совсем не хотелось, – Бог ему судья, в конце концов, – и Бог пусть спрашивает с него. Как спросит и с самого Ханина. Он пошевелил ртом – замерзли губы, будто они были разбиты и их прихватил холод, ощущение было болезненным и странным. Оторопь, родившаяся внутри, нарастала, но он должен справиться с ней, а когда справится, то внутри будет пусто и печально. Но потом пройдет и печаль…
«Запорожец» тем временем, покашливая на ходу, плюясь серыми дымными взболтками, взлетел на макушку длинного пологого косогора, с которого была видна Шкилевка.
– Вот мы и дома, – проговорил едва внятно Ханин, оглянулся – ни грузовика, ни опасных отвердевших отвалов, плотно сжимавших в своих тисках дорогу, уже не было видно.
Глаза у Ивана Сергеевича неожиданно повлажнели, он не думал, что простенькие шкилевские дома, лозины, загородки из жидкого штакетника, на которых удобно сушить, повесив вниз горлом, глиняные крынки, копешки сена, сложенные во дворах, могут быть так дороги и так сильно растревожат душу, что у него защемит сердце.
Впрочем, обмануть он себя не дал – его потрясла неравная война с грузовиком, как и осознание того, что его хотели убить вместе с женой. И из-за чего, собственно? Из-за того, что он вышел на дорогу продать пару вилков квашеной капусты и два куска сала из своих скудных запасов… Продать, чтобы купить буханку магазинного хлеба.
Под колесами «иномарки» продолжала скрипеть дорога, Шкилевка делалась все ближе. Вблизи родной деревни он ощущал себя защищенным. Недаром говорят: «Мой дом – моя крепость», Шкилевка – это его дом, половина жизни Ханина связана с этой деревней, здесь он защищен, ветер разбойный, хищный не свистит тут так хищно, как на открытой дороге.
Он остановился около дома, открыл ворота и въехал во двор. Будка Тарзана, съеденного волками, была пуста, и от этого двор выглядел каким-то сиротским, обделенным. Ханин нахмурился – пустой двор ему не нравился. Надо будет обзаводиться новым Тарзаном. Нина Федоровна зашевелилась, приподняла голову, спросила чужим хрипловатым голосом:
– Мы где?
– Дома, Нинон, находимся. – Ханин отер перчаткой глаза – все время ему что-то мешает смотреть. – Сейчас чайку поставим. Ох, как я хочу чая, – произнес он задрожавшим, будто от холода голосом, но в дрожании этом прозвучали неожиданно мечтательные нотки.
Он перегнулся через сиденье к жене, поцеловал ее в вялую, начавшую розоветь, оживать щеку, прошептал нежно и одновременно боязливо, словно бы боялся, что какой-нибудь кавказский абрек отнимет ее у него.
– Моя хорошая!
Нина Федоровна шевельнулась, проговорила тихо, не открывая глаз:
– Все, Иван…
– Что все, Нинон?
– Кончился наш бизнес.
Ханин опустил голову, на щеках у него вспухли желваки, опали, затем снова вспухли, – было понятно, что происходит у него внутри.
– Чему бывать – того не миновать. Пусть будет так, – сказал он.
– Жалко, – едва слышно выдохнула Нина Федоровна.
– Жизнь дороже, – рассудительно произнес Ханин, подсунул руку под голову Нины Федоровны. – Давай перебираться в дом, Нинон!
Ему важно было, чтобы жена ни о чем не спрашивала его, чтобы не всплывали картинки только что пережитого, это – лишнее, способно убить и его и ее, – а умирать не хотелось… Умирать было рано.
Что же касается выездов на трассы, в том числе и ту, которая, в конце концов, выводит на московскую, то с этим придется пока завязать: грузинцы явно будут искать его, прочесывать дороги, но вряд ли они доберутся до Шкилевки. Он ухватил жену поудобнее, помог выбраться из машины.
В груди у него от тяжести что-то заклокотало, сердце громко забилось в висках.
Он поднял Нину Федоровну на крыльцо, перевел дух, привычным движением сдернул с петель замок, подумал о том, что еще десять лет назад они жили в своей деревне без замков, было достаточно сунуть в петли запора щепку или обычный сучок, а сейчас без замка никак нельзя…
Жизнь стала иной. Да и государство, в котором они имели честь родиться, было совсем другим. И называлось по-другому.
