Роман чуть не задохнулся от ярости. В бешенстве сжав кулак, он вырвал из земли приличный клок травы и с раздражением отбросил его в сторону.
– Это не ответ. Вам просто нравится надо мной издеваться! Я давно это заметил! Вы…
– Ты всё понимаешь так, как тебе захочется, – сухо прервал его Аверин.
– А как я должен Вас понимать?!
– Твоя жизнь висит на волоске, а ты до сих пор не вспомнил самое важное. Жизненно важное.
– Для чего Вы затеяли этот разговор?! Что ещё я должен вспомнить?
– Вот ты мне и расскажешь. Если Андрей Константинович позволит тебе задержаться на этом свете.
Роман несколько секунд приходил в себя, невидящим взглядом уставившись в потолок. Затем вдруг резко поднялся с постели. Не глядя на Бергера, который, уткнувшись в книгу, старательно делал вид, что читает (ну надо же, не сбежал!), он подошёл к письменному столу, рывком отодвинул стул, с треском вырвал из первой попавшейся под руку тетради лист, и крупно, с нажимом, написал: «Бергер, я тебя ненавижу» и поставил три восклицательных знака. Потом подумал и поставил ещё – сколько поместилось на строчке. «Я сообщил бы это тебе лично, но твоя нянька считает, что ты этого не переживёшь», – дописал он внизу. Аккуратно сложив лист вчетверо, и с особой тщательностью проведя ногтем по сгибу, Роман, скрипя зубами от злости, поднялся и, подойдя к Кириллу, вручил ему своё послание.
Кирилл с удивлением поглядел на взбешённого приятеля и развернул записку. Роман отошёл к окну.
– Хочешь что-то сказать? – с нехорошей усмешкой поинтересовался он через плечо.
– Почерк у тебя хороший, – грустно ответил Кирилл.
Роман подлетел к Бергеру, выхватил у него листок и с ожесточением порвал его на очень-очень-очень мелкие кусочки. Глядя, как бумажный фейерверк кружится между ними и оседает на ковёр, Роман подумал, что на самом деле с огромным удовольствием проделал бы всё это с самим Бергером.
Кирилл наморщил нос и неожиданно широко улыбнулся:
– Ром, ты чего?
====== Глава 45. Мир, дружба и чай с мятой ======
Чай с мятой оказался не такой уж гадостью, как Роман привык думать. Густого янтарного цвета жидкость успокаивала уже одним своим видом. Таинственное преломление солнечных лучей в золотой глубине и игра бликов на поверхности странным образом завораживали и усыпляли. Он поймал себя на мысли: вот для чего на самом деле нужен Бергер! Чтобы сочувствовать и утешать. А ещё Роман с удовлетворением отметил, что понял теперь, где у Бергера кнопка. Он не удержался и хмыкнул.
– Ты что-то сказал? – Бергер поднял затуманенный мыслью взор от груды сваленных на полу книг. Роман поспешно спрятал ухмылку в чашке и молча помотал головой.
Когда Бергер, осыпаемый клочками злосчастной записки, задал свой бесхитростный вопрос и Роман со всей ясностью осознал, что с этого самого момента по милости Аверина он теперь больше никогда не сможет в ответ надавать этому умнику по физиономии или хотя бы наорать на него, его просто переклинило – от злости, обиды и отчаяния. И тогда он опустился на пол и закрыл лицо руками.
Вот тут-то и выяснилось, что главной слабостью Бергера является его безграничная доброта. Он не мог спокойно смотреть, как в его присутствии кто-то столь сильно мучается. Хотя бы и от ненависти к нему самому. И как Роман догадался потом, чем недостойней был объект, тем сильней воспламенялась в сердце Бергера жалость и стремление помочь страдальцу. А если бы удалось ещё и зарыдать, податливость Бергера автоматически увеличилась бы вдвое.
– Почему ты прямо не сказал, чего ты от меня хочешь? – укорял приятеля Бергер, когда размякший от дружеских объятий Роман признался, по какой нетривиальной причине собирался разобрать его на составные части. – Тебе не пришло в голову, что я тоже всё знаю? И мне тоже непросто с этим знанием смириться. Но я же не бросаюсь на тебя с кулаками! Ты хоть понимаешь, что это значит для меня? – Он помолчал, видимо прокручивая в голове печальные перспективы своего дальнейшего существования в качестве чьего-то Ключа.
Они так и сидели на ковре. Рука Бергера лежала у Романа на плече, и во время разговора он настойчиво пытался заглянуть собеседнику в глаза, но тот неизменно отворачивался, потому что это было выше его сил – смотреть Кириллу в глаза после того, как устроил такую безобразную сцену.
Единственное, что могло хоть как-то утешить Романа в этой ситуации – у Бергера теперь не нужно было выпытывать что-либо – он всё рассказывал сам. Правда Роман просто кожей чувствовал, что Кирилл, как обычно, недоговаривает. Но впервые у него мелькнула мысль, что у одноклассника, возможно, есть на это веские причины.
