Кюхлер не до конца разделял казавшуюся ему странной позицию Фегелейна, но ослушаться приказа не решился – участь самостийного фельдмаршала фон Лееба, только что освободившего для него пост командующего группой армий, не прельщала амбициозного военачальника. Сам же Фегелейн лишь смутно догадывался, что теперь и Сталин, глядя на Гитлера, прибегнул к помощи оккультных сил. Истинно, думал он, что на небе, то и на земле; что наверху, то и внизу. И, если уж там решено отложить наступление, то так тому и быть. Не понимая законов взаимодействия тонких миров с миром сущим, не следует врываться в него с шашкой наголо. «Есть многое на свете, друг Горацио, что неизвестно нашим мудрецам»…
***
Бомбежки гулким эхом слышались повсюду – с Выборгской стороны, с Васильевского острова, с Финского залива. Поначалу, когда блокада только начиналась, они пугали и вызывали двойственное чувство у всех, кто стал невольным слушателем этой чудовищной какофонии – с одной стороны, сам факт блокады приводил в ужас всех обитателей города, которым в основной массе было все равно, под чьим флагом ходить и кому подчиняться; лишь бы кормили. С другой, оккупация тоже не сулила ничего хорошего, принимая во внимание еще и высокий уровень сталинской пропаганды. Сейчас же, по истечении нескольких лет этого кошмара, звуки бомбежек вселяли надежду на лучшее – так всегда бывает, когда долго нет новостей, и даже плохая новость несет надежду хоть на какое– то изменение. Эти бомбежки, чей звук в городе, постепенно совсем замолчавшем, становился день ото дня все слышнее и громче, несли надежду на скорое окончание блокады и приход гитлеровцев. Будь что будет, а терпеть этот ужас далее у народа практически не оставалось сил. В прямом смысле.
Вопреки утверждениям московских радиоголосов, обстановка у «Дороги жизни» и вообще вокруг города никак не улучшалась. Ни на йоту. Глупо было бы думать, что сам город и его военная комендатура – это две не пересекающиеся плоскости. Их соединяет жизнь – промозглая, голодная, холодная, облаченная в знаменитый питерский ветер и связанная его заиндевевшими каналами. Жизнь и военные, и гражданские проживают одну, и сам факт этой общности исключает какую– либо ложь тому, кто, как говорит пословица, тебе «поневоле брат». И потому все без исключения знали – не только по приближающемуся и усиливающемуся шуму бомбардировок – что никакого продвижения в сторону Ленинграда советские войска, занятые укреплениями позиций на юге и в центре страны, не делали. То ли военные неудачи и провальное руководство фронтом делали свое дело, то ли просто Ставка не озадачивалась спасением города, который постепенно утратил свое стратегическое значение и, как ей казалось, привык к голодной жизни, а только воз стоял недвижно с первых дней блокады. На что было надеяться в такой ситуации? Ну не чудо же. Только на гитлеровцев. Тем более, что моральный облик советских людей и солдат в том числе уже упал в глазах рядового ленинградца ниже плинтуса – убийства, мародерство, каннибализм и торговля дефицитными продуктами по спекулятивным ценам довершило рисование этого облика. Понятно, что это был облик его самого, навязанный ему временем и ситуацией, в которую тот попал против своей воли – но разве кто когда признает свои недостатки в собственном же зеркальном отражении? Нет, подавляющему большинству казалось, что сошли с ума и опустились ниже невского дна все вокруг, только не он, от которого ничего не зависит. Ну убил сегодня, чтобы сварить труп и не дать себе умереть – так ведь то же самое в масштабах города происходит сплошь и рядом день ото дня. Ну украл – так разве один я это делаю, или от спасительной моей кражи падет северная столица? Нет.
Во всем виноваты «они» – те, что пируют во время чумы, причем, здесь же, в Смольном, в центре города и у всех на глазах – когда по Моховой везут на саночках трупы детей, чье мясо самое питательное и вкусное. Те, что жрут икру и ананасы, посещают маникюрные салоны в подвале все того же Смольного, – когда остальные люди, прежде, чем умереть от голода, сходят от него с ума. И разве можно кого– то осудить за такую логику? За желание стать под любой флаг, только бы выжить в пику тем, кто, ведя себя неподобающим как минимум образом, имеет еще нахальство врать о патриотизме, Родине и любви к Сталину? Ведь неизвестно еще, какой логики придерживается сам Сталин, бросивший на произвол судьбы град Петра – не Могилев и не Курск какой– нибудь. Нет, от них и им подобных мне, простому ленинградцу, ждать нечего. Значит, остается ждать хотя бы от врага. Хотя бы смерти – пусть неминуемой, но не такой мучительной, как жизнь под этими знаменами, истинно обагренными кровью великого города и великого народа.
А «они» жили в это время своей, отличной от города, жизнью.