А уже час спустя, когда насыщение прошло и парадоксально быстро сменилось чувством всепоглощающего голода, город опять замирает – до следующего утра. Ночь приходит не сразу, но весь оставшийся тусклый день ходят все медленно, чтобы беречь с таким трудом полученные калории, да и не весть откуда взявшийся ветер не дает идти быстро, предательски меняя направление и буквально сбивая с ног еле живых от голода людей. Но и сидеть или лежать совсем без движения – не вариант, так возрастает вероятность уснуть и не проснуться. А это опасно – сами превратившись от такой жизни в животных и рыская по углам в поисках свеженького трупа, не отравленного еще сильно ядом и потому пригодного к варке, ленинградца знают это как никто. Уснешь – и не обязательно вечным сном – и можешь получить от загнанного ситуацией в городе в угол вчера еще доброго соседа финкой в бок или сковородником по голове. А дальше станешь на его столе едой, порадуешь его некоторое время. Но недолго. И скоро тот же сосед, вполне вероятно, пополнит чей– нибудь энергетический запас.
То тут, то там тащат возки, а зимой саночки – кто– то со с трудом добытыми дровами, кто– то со старыми трупами членов семьи, которые не решились съесть, не поднялась рука на святое, а члена семьи, а теперь только и остается, что выбросить подальше от дома, чтобы не распространял в и без того едва живой квартире трупный яд. Но и эти возочки тащат медленно, то и дело посматривая по сторонам – нет ли где чего поживиться…
Есть еще небольшие островки жизни у Невы, где набирают воду – централизованной канализации в большей части города давным– давно нет. Там еще разговаривают, правда от нехватки сил совсем тихо, там еще как будто надеются на что– то. Журчание не останавливающейся, несмотря ни на что, большой реки с маленькими ее рукавами, тоже, как видно, располагает к беседам. Только ими и остается жить в эти чертовски длинные дни, от того кажущиеся бесконечными, что не несут в себе никакой надежды, обрекая на смерть от отчаяния раньше, чем на голодную.
И только ночью, когда вдалеке слышались взрывы от бомбежек, которыми покрывали гитлеровцы территории, прилегающие к городу, люди молились о том, чтобы случайная бомба унесла жизни их и их детей, ибо жить в этом ужасе было более невозможно. Невозможно еще и потому, что ночью толком не поспать – надо постоянно просыпаться и озираться с тем только, чтобы кто– нибудь, кого блокада поставила в худшие условия, чем твои, не решился вдруг ударить тебя по голове и сварить из тебя наваристый харчо для таких же, голодающих членов своей семьи. А еще ночью город погружается во вторую жизнь свою – когда где– то свои, а где– то украденные у умерших или слабых ценности торгуются городскому начальству, которое отвечает за распределение продовольствия и потому, понятное дело, живет как бы "над блокадой", по совершенно иным канонам и правилам. Они покупают ценности, влекомые двумя мыслями: если завтра придут гитлеровцы, будет с чего начать свое дело в той стране, которая до неузнаваемости изменится стараниями вермахта. А если победу одержат наши, то все же не пропадешь – ценности всегда будут ценностями, а вот продукты попросту испортятся, если вовремя не найти им применения. Можно, конечно, даром раздать их нуждающимся, но в чем же тогда прок от занимаемой должности?.. И именно потому, что происходит все это дело под покровом ночи, сумерки становятся потенциально опасными для всех, у кого есть хотя бы карманные часы – именно в темное время суток желтый дьявол выходит на охоту, стирая с этих лиц последние человеческие черты.
Все эти картины городское начальство видело только из кабинетных окон.
Кузнецов отошел от окна, в котором мрачным пейзажем суровой реальности отражались люди, тащившие по обледенелым городским мостовым саночки с водруженными на них трупами – вернее, тем, что осталось от трупов после употребления в пищу тех частей тел, которые не были еще поражены трупным ядом. Отошел и не вернул отодвинутую портьеру на прежнее место. Сидевший за столом и игравший с адъютантом в карты Жданов обратил на это внимание и укоризненно сказал подчиненному:
– Штору закрой.
– Зачем? Все равно ведь не бомбят.
– Ну и что? Отсюда льется свет, которого в городе катастрофически не хватает. Хочешь, чтобы они лишний раз свое внимание на нас обратили? И так уже весь город судачит, что о привезенных по «Дороге жизни» ананасах да про маникюрный салон, про который, кстати, твоя бестолковая жена больше всех раззвонила.
– Да перестаньте, Андрей Александрович. У них сил нет голову поднять, а вы говорите свет.
– И все– таки, закрой. Береженого Бог бережет.
– Или не Бог…
– Это уже частности. Кстати, ты слышал, что уже кое– где крамольные разговорчики начинаются?
– Город такой. Одни вольнодумцы – со времен Радищева еще повелось. Не удивлен.
– Будешь удивлен, когда узнаешь, что предметом разговоров часто становится товарищ Сталин.
– Да вы что?!