– Верно, – задумчиво, глядя в зарешеченное окно, протянул охранник, которому за время общения с мистиком уже передалась некая толика его знания. – Ни мы, ни те, кто за этими стенами, ему не нужны. Ему нужен город. Великий, непобедимый. Город Петра и Радищева, Кирова и Герцена, Пушкина и Екатерины. И потому он заберет не наши души, а душу всего города.
– Заберет? Или уже забирает?
***
Жертвы приносились в подвале одного из заброшенных с началом войны купеческих домов. Раньше тут была какая– то непонятная контора, а с войной ее то ли закрыли, то ли успели эвакуировать в тыл, и потому старинный памятник архитектуры, еще крепкий и надежный, в отличие от новых сталинских построек, пустовал, наводя на проходящих мимо него днем горожан ужас – вид его вкупе с бомбежками словно бы говорил им: «Конец настал вашей жизни! Скоро вернутся старые времена, а вы вернетесь в подворотни – туда, откуда пришли, заняв Смольный и Зимний!» Нет, этого допустить нельзя было – и ради граждан великой страны, и ради себя самих, уже привыкших к благам партийной верхушки. «Ишак, полежавший в тени, на солнце работать не будет». Время выбиралось специально перед закатом – когда точно не бомбили. Тогда, в назначенный час стягивались к дому автомобили горкома, и выходили из них хозяева Ленинграда. Никто уже не обращал на них внимания – настолько устали жители города от блокады и голода, что ничего не ждали от городского начальства; те же, кто знал, зачем они здесь собираются, и подавно предпочитал помалкивать.
Собравшись, проходили в подвал, где были размещены специальные столы для вскрытия и ванны для сбора крови. Там их уже ждала заранее заготовленная жертва. Как правило, перед процедурой она помещалась целиком в мешок, а рот затыкался кляпом – ленинградцы хоть и не помнили себя от голода, на крик могли слететься как чайки на тухлую рыбу. Дело в том, что трупы в городе были на вес золота, и вся горкомовская верхушка запросто могла стать жертвами обезумевшей от голода толпы. Потому и прятали будущую жертву в мешок, и связывали по рукам и ногам. А может, чтобы в глаза не смотреть – все же остаткам морали, что сохранились в их, истлевших от коммунизма, душах претило все происходящее…
Потому, наверное, старались все быстрее прекратить, хотя длился этот недолгий ритуал, как им казалось, целую вечность. Сначала жертву помещали на специальный стол– алтарь и начинали сечь ножами, кинжалами и старинными мечами, привезенными по такому случаю из Эрмитажа. Знавший заклинание Жданов начинал читать кровавую молитву, обращенную к олицетворению зла всей языческой мифологии – богу Хорсу. Он принимал жертвы и он же отвечал за то, чтобы город оставался свободным от гитлеровцев – настолько, насколько можно понимать слово «свобода».
– Ясноликий всадник ХОРС,
Ты опять Весну Принес
Загорелся твой Алтарь,
Пробуждая кровь и ярь.
Ты согрел и накормил
Корни всех зелёных Сил,
РОДОМ– батюшкой ведомый,
Ты надежды оживил!
ХОРСУ слава, ХОРСУ честь
Всех его заслуг не счесть:
Он и город Пробуждает
И врагов всех отгоняет.
Светит летом и зимой,
Крутит– вертит Шар земной
Божий свет и конь– огонь
Нам даруются Тобой,
Мы же это применяя,
Проявляем ДУХ СВЯТОЙ
ХОРС могучий, защити-
Освяти и Просвети
ОТ напасти, от Незнанья
Где и как себя вести.
Мы Тебе преподнесем
То, чем дышим и живём,
Ибо ТЫ – Наместник РОДА
В Доме, где мы все живём, – вещал Жданов так, будто выступал с трибуны Мавзолея.
Все это время жертву, не видящую своих мучителей, терзали собравшиеся здесь же ее невольные палачи. Она билась в конвульсиях, сотрясалась от истязаний, но, будучи связанной, сделать ничего не могла. С окончанием же его речи оканчивались и ее муки – назначенный палачом комендант Смольного Сидоров наносил четкий и сильный удар топором по самой веревке, которой была слегка перехвачена шея в мешке. Голова отлетала, остатки крови стекали в ванну, оборудованную под столом, свечи, тускло освещавшие обесточенный подвал во все время экзекуции, гасились. В ужасе разъезжались «элитные» гости некогда элитного дома – кто по квартирам, а кто в Смольный, – чтобы водкой и шампанским с устрицами залить жуткое впечатление от того «великого», как они считали, дела, что покамест оседало на их руках несмываемыми кровавыми пятнами. Трупы же отдавали голодающим – согласно ритуалу, высшее существо больше в них не нуждалось, а люди на улицах устраивали настоящие драки за свежие тела; так отчего не пойти им навстречу хотя бы в такой мелочи?..