– Говорят, что Ставка бездействует, что сознательно не отправляет сюда армию. И ведь их можно понять – со стороны все выглядит именно так. И не объяснишь ведь, что армия была бы послана, если бы не наши усилия – если бы мы, которых они начинают потихоньку ненавидеть, не сняли вовремя продукты, если бы не спровоцировали этот голод. Была бы послана, но какой ценой? Да, Ленинград бы отбили. Зато потеряли бы Ростов, Краснодар, потеряли бы уральские тылы… Вот ведь какой коленкор получается– не было бы счастья, да несчастье помогло. Да, на войне принято терять людей. Какая разница, умирают они от вражеской пули или добровольно – как в нашем случаен – приносят себя в жертву врагу. Важен ведь результат – а у нас результат почище жуковских высот да регалий будет. Город ведь стоит! И какой город!
– Хотите сказать, они нам еще благодарны будут?
– И будут. Знаешь ведь русских людей – на первом месте государственность, Родина, а на втором собственное благополучие. Только напоминать надо будет постоянно о подвиге города– героя.
– Хорошо сказали, «Город– герой». Мудро. А как напоминать?
– Когда все кончится, музей тут построим. Так и назовем – «Музей блокады». Чтобы помнили.
***
А в это время в ленинградской тюрьме, которая представляла себя седьмой круг ада – Преисподняя в Преисподней – погибал от города Даниил Ювачев, известный всей стране под псевдонимом Хармс. Несколько раз свободомыслящего поэта– мистика, родившегося явно не в свое время и словно бы олицетворявшего Серебряный век в самое ужасное время отечественной истории, арестовывали и затем отпускали, признавая сумасшедшим. На сей раз допустить этого было нельзя – в окольцованном городе поэт– смутьян равносилен Троянскому коню или, чего хуже, бомбе замедленного действия. Потому его держат среди уголовников, правда, тоже обессилевших от голода и потому почти не опасных.
Куда опаснее он – антисоветчину несет с утра до вечера, так что того и гляди всех заразит ею. В иное время его бы расстреляли, но со стороны будет выглядеть дико и странно, если мощная и сильная Советская власть решит расправиться с юродивым. Нет, обречь его на голодную смерть куда дальновиднее. И ускорить ее наступление, оставив его наедине с самим собой в одиночной камере. Правда, иногда туда приходит один охранник, которому – втайне от окружающих и от себя самого – иногда кажется, что он понимает и разделяет взгляды поэта.
– Что там? – сиплым голосом, открывая глаза ото сна, спросил Хармс у него, стоило ему перешагнуть порог камеры.
– Все то же. Голод. Начальство отправилось в Смольный, получать для нас пайки, появилась свободная минутка, решил зайти.
– Теперь кормят только в Смольном?
Охранник промолчал. Хармс решил переменить тему.
– Как вы думаете, почему немцы не захватят город?
– А вам, конечно, этого бы хотелось?
– Дело в другом. Знание – сила, как говорил Фрэнсис Бэкон. А знания по этой теме у нас нет, значит, и перед врагом мы бессильны. Не согласны?
– Нет. Достаточно того, что наши войска ведут ожесточенные бои…
– Бросьте. Вы же знаете, что это не так.
– Ну тогда другое предположение. Думаю, что решили поглумиться над великим городом, измором взять. Эдакое нравственное превосходство – ждут, когда мы тут начнем друг друга живьем жрать и сами белый флаг выкинем. Как поляки под Смоленском! Только дудки!..
– Слушайте, вы же не глупый человек, – Хармс еле выговаривал слова, но все же звучали они куда острее и громче, чем внятная речь сравнительно сытого надзирателя. – Ну что, Гитлеру больше войска нечем занять, кроме как какие– то показательные демонстрации устраивать?! Нет, дело в другом. Город под защитой посильнее, чем может предоставить вся РККА вместе взятая.
– О чем вы?
– Вы в Бога верите?
– Нет.
– А если честно?
– Иногда. Когда на фронте был, верил. Страшно уж очень было. И вроде бы даже пронесло – ранило и комиссовали, прислали сюда. А тут вера опять отступила.
– Да это неважно. Главное, что не считаете человека вершителем собственной судьбы. Раз есть Бог, то есть и дьявол.
– Значит, от Гитлера город защищает Бог?
– Не думаю. Он все же милостив, и не допустил бы такого ужаса, что творится нынче на улицах некогда великого Града Петрова. Мне иногда кажется невероятным благом, что я сам этого не вижу, а узнаю от вас, от жены в редкие минуты свиданий, слышу с улицы только отдельные далекие окрики. Если бы видел, то уж точно окончательно свихнулся бы.
– Что же получается? Правы надписи на их знаменах и штандартах – с ними Бог? А с нами дьявол?
– Сам ли это дьявол или кто из его окружения, этого я не знаю. А за то, что к Богу этот кошмар не имеет никакого отношения, могу поручиться чем хотите. Но меня беспокоит один вопрос – зачем мы ему? Если верить «Фаусту» и всему, что когда– то до нас было написано на эту тему, обычно слуга Князя Тьмы забирает за покровительство душу. А тут, хорошо или плохо, он стоит на страже целого города. Что же он, все наши души заберет? Но ведь ни вы, ни я никакой сделки с ним не заключали, и потому на нас лукавство его не распространяется. Да и зачем мы ему?