– Разве не так? Взяв Ленинград, гитлеровцы бы получили доступ к границе с Финляндией, где смело могли соединиться со своими европейскими частями и тогда уж завладеть всем Советским Союзом. Допустить этот было никак нельзя, и мы это знали… Конечно, кому– то наши решения могут показаться чересчур жестокими – все– таки мы не считались ни с самими собой, ни с жителями нашего города. А что было делать? А разве товарищей Жукова и Рокоссовского не обвиняли в том же самом? Разве было не так? Никуда от таких решений деться нельзя было, дорогие товарищи. А авторство их всецело принадлежало нам. И потому мы смело можем утверждать, что не зря Родина и партия доверили нам город Ильича, и что мы – а не кто другой – грудью его отстояли!
Попков слушал эту речь и думал только о цене, которую городу пришлось заплатить за это долгожданное Освобождение. Он не стал бы снова писать об этом Маленкову и просить его под вымышленным предлогом активизации действий сектантов приехать для «осмотра музея блокады», если бы не ноющая боль от несчастья, постигнувшего его самого. Это она заставила его взяться за перо, а некоторое время спустя в красках изложить все следователю Шейнину, развеяв внутри него миф о блокаде как она есть. Конечно, он не мог знать и предполагать, что возбужденное с его подачи «Ленинградское дело» обернется и против него самого, но вопиющая несправедливость не давала ему покоя. Нет, он уже знал, что человеческая жизнь против правды и справедливости ничего не стоит. И потому, если сейчас надо положить самого себя на алтарь истинного закона, во имя наказания этих негодяев, то он готов это сделать, не медля ни минуты. Для него было мало спасти Ленинград – теперь ему предстояло спасти и Москву.
Рабочий день наркома государственной безопасности СССР Всеволода Николаевича Меркулова начинался рано. Старая привычка всех кадровых партийцев заставляла его просыпаться рано – что называется, ни свет, ни заря, – до того еще, как яркое московское солнце (куда более яркое даже, чем в Грузии и Закавказье, где Всеволод Николаевич отработал не один год) осветит сам город и его окрестности своим золотистым светом. Зачем ему, человеку, уже достигшему в государственной иерархии самой большой высоты, казалось бы, сохранять эту "полукомсомольскую" привычку, куда ему спешить? Только дело не в стремлении подняться раньше, чтобы Бог из пословицы что– то тебе подал. Ночью (или утром, до рассвета – суть одно) голова работает лучше и спокойнее. Нет еще присущей столичным дням суеты, "броуновского" движения граждан, не разрывается телефон наркома, никто его не ищет и не ожидает в приемной, и может он спокойно проанализировать день вчерашний, спокойно распланировать день грядущий, окинуть светлым взором сквозь утреннюю тьму необъятную пелену забот и дел, которые предстоят ему сегодня. Всего несколько минут в день, а какой хороший организационный эффект имеют эти его импровизированные "пятиминутки" для его же трудового настроя. Пробежит он глазами свой ежедневник, утреннюю сводку ночных происшествий, выкурит пару сигарет, подумает, подойдет к окну и посмотрит на Москву в первых солнечных лучах – представит, как точно так же в эту ночь, не смыкая глаз, работает товарищ Сталин на благо всех советских людей, всего молодого Советского государства; и подумает в эту минуту, что и ему следовало бы не отдыхать по ночам, а работать, как вождь, и даже на минуту станет стыдно за свою контрреволюционную расслабленность.
Приняв ванну, вышел нарком в кабинет, оборудованный в его московской квартире в знаменитом "Доме на набережной", окинул его взглядом. Кругом – идеальный порядок, все на своих местах. Всеволод Николаевич был уверен в том, что порядок в собственных делах и документах – обязательный залог успешной работы любого коммуниста на вверенном ему участке внутреннего фронта. Не будет порядка в делах и бумагах – не будет порядка в голове,– а значит, и в хозяйстве твоем черт ногу сломит. А сейчас этого нельзя – обстановка вон, какая напряженная. Товарищ Сталин на каждом совещании только и пропускает, что слово о войне с немцами. Не хочет верить, да и договор у него есть с Гитлером, а все же бдительности терять нельзя. Антанта вон уж как двадцать лет озорует – того и гляди, что Гитлер, на нее насмотревшись, тоже решит характер показать. И первый, кто должен будет обеспечивать оборону на невидимом фронте (хоть и незримом глазу, а не менее, а то и более важном в условиях войны) – так это начальник разведки, нарком госбезопасности. Всеволод Николаевич Меркулов.