Однако, уже следующий документ опровергал содержание предыдущего. Это был отчет об эксгумации тел все тех же расстрелянных, датированный годом ранее составления отчета комиссии Бурденко. Он был составлен уже немецкими учеными и говорил о том, что расстрел был произведен войсками НКВД в 1940 году – задолго до того, как немцы показались на территории СССР. Логика противоречий была понятна – в 1942– ом, когда составлялся первый отчет, и годом позже, остро стоял вопрос открытия второго фронта. Узнай союзники о том, что казнь поляков – дело рук СССР – и никакой помощи ждать бы не пришлось. Таким образом, цель гитлеровцев – скомпрометировать СССР – была понятна, как и цель комиссии Бурденко: аннулировать предыдущий отчет. В такой ситуации, когда не действует старинный принцип «ищите, кому выгодно», когда выгодно обеим сторонам, быстро принять решение практически невозможно.
Фалько понял, что смерть Зори, как думал Рагинский, и как начинал думать уже он сам, связана с приданием огласки пакту и его последствиям, выразившимся в расстреле несчастных поляков. Вот только, кому невыгодно обнародовать отчет и какой из них является до конца верным, он пока не догадывался.
«Итак, накануне Зоря допрашивал Риббентропа, который говорил о пакте 1939 года, – думал судья. – Сам факт его подписания проливает свет на печальную судьбу польских военнопленных, не внося окончательной ясности в этот вопрос. Если предположить, что Зорю убили, чтобы он не касался немецкой версии о казни поляков русскими, то поздно – вопрос этот после показаний Риббентропа живет уже сам по себе. Если предположить обратное, то непонятно, чего боялся Рагинский и почему советская делегация не стала орать во все горло о том, что гитлеровские приспешники и сейчас не дают им говорить правду?! Одним словом, какая– то невидимая сила действует в Нюрнберге, она и унесла жизнь Николая. Вот только найти ее…»
Март 1940 года, Западная Белоруссия, СССР
Побудка в смоленском лагере для военнопленных произошла необычайно рано – около четырех утра. Содержавшихся там офицеров польской Армии Крайовой вывели в коридоры лагеря и выстроили возле камерных дверей. На вопросы о причине такого мероприятия охранники только недоуменно пожимали плечами – они действительно не знали, куда и зачем обитателей гауптвахты решено транспортировать. Сержант Якубицкий обратился к своему бывшему полковому командиру, майору Грожеку:
– Что бы это значило? Нас, что, будут перевозить? Куда? В Москву? На Лубянку?
– Нужен ты на Лубянке, – улыбаясь и зевая, бросил Грожек. – На Лубянке они со своими разбираются, а иностранцам такую жуть не показывают. Они вообще вежливы с иностранцами, куда вежливее, чем со своими, разве не заметил?
– Заметил, – напряженно ответил Якубицкий. – И еще заметил, что им везде шпионы мерещатся, а со шпионами разговор короткий…
– Еще раз тебе говорю – со своими шпионами. Иностранцев они просто высылают. Был у них такой шпион Локкарт. Украл секретных сведений чуть ли не половину Генштаба, а они его на поезд и на родину, в Англию. А про Сиднея Рейли слышал что– нибудь?
– Читал в газетах. Это тот, которого звали королем шпионов?
– Он самый. Та же история. Всех пособников из числа русских к стенке, а его под зад коленом и вслед поленом… Не дрейфь, нас, должно быть, тоже к высылке готовят – не век же здесь на казенных харчах высиживать…
Несмотря на то, что истинная судьба Сиднея Рейли еще много лет останется тайной за семью печатями, в целом майор Грожек был прав – в характере русских было уважение к иностранцам значительно больше, чем к соотечественникам, которых, казалось, они и вовсе за людей не считали. Его мнение основывалось на его же опыте – целый год в лагере для военнопленных в не самой гостеприимной, по мнению Лиги Наций, стране не был отмечен ни единым случаем хамства со стороны охраны лагеря. В то время как подчиненных по службе здешние офицеры втаптывали буквально в грязь. На таком фоне дурной мысли не могло и в голову закрасться. Интересно, знал ли Грожек о том, что такими же подчеркнуто вежливыми были эти же люди двадцать лет назад, когда вели на расстрел царскую семью?..
Скорый просчет – и вот уже всех узников лагеря погрузили в товарные вагоны, похожие на те, в которых год назад они приехали сюда с польских земель. Стоило Якубицкому оказаться в большом коллективе, где все свои, как страх его немного отступил.
– Куда? Стрелять? – расхохотался старый Янек, бывший денщик генерала Межевецкого. – Надо оно им тебя тащить черт знает куда! Ежели б надумали к стенке приставить, то, поверь, сделали бы это прямо здесь. А так – тратить уголь, время, человеческие ресурсы. Нет, не такой они народ. Кто мы тут такие, чтобы с нами церемониться?! Мы солдаты той страны, которую русские по договоренности с Гитлером раздербанили и признали своей частью. Значит, отщепенцы мы конченые, нет никто и звать никак. И зачем с такой сволочью выдерживать какие– то церемонии и цацкаться как с дамами? Даже из камеры бы выводить не стали…