На этом беседа прервалась. Фалько увидел, как главный обвинитель от СССР Руденко, стоявший в другом углу террасы, подозвал своего подчиненного и с недоверием окинул взглядом его собеседника. Он так и не понял, что именно тот пытался ему донести, но что он обладает некоей информацией касательно смерти товарища, отложилось в сознании француза.
После перерыва он только и делал, что, отвлекаясь от хода течения заседания, изучал тома дела, которые накануне брал Зоря. В бытность свою судьей Кассационного суда Франции, Фалько часто работал с уголовными делами, в том числе об убийствах, и сейчас ему казалось, что в деле о смерти Зори он имеет дело с чистой уголовщиной. Явная политизированность, что сквозила из слов Рагинского, по его мнению, была лишней в расследовании этого инцидента. Опыт же криминалиста – будучи адвокатом, он также имел дело с расследованием уголовных дел – подсказывал ему, что надо работать с теми материалами, что недавно держал в руках погибший. Потому сейчас он лопатил показания Риббентропа, которого перед гибелью допрашивал Зоря. На первый взгляд, ничего особенного в них не было. Да, бывший министр иностранных дел рейха говорил о пакте, заключенном в 1939 году с СССР, на основании которого Советская Россия дала зарок дружбы гитлеровской Германии, что немного портило облик СССР в глазах международной общественности. Но какое это имеет значение сейчас, когда Советский Союз пострадал не меньше, а то и больше остальных стран? Стоит ли для сокрытия этого факта, тем более уже оглашенного, убивать обвинителя, неверно осуществлявшего ведение допроса? Нет, Рагинский перестраховывается. Фалько слышал, что в духе русских кругом искать врагов и шпионов, но здесь, как кажется судье, прокурор переигрывает…
По окончании перерыва одному из свидетелей, которого надлежало допрашивать по обстоятельствам массового уничтожения евреев в концлагерях на территории Восточной Европы, стало плохо. Это был нацистский врач, который находился в это же время под следствием по выделенному в отдельное производство делу, и вспоминать обстоятельства преступной деятельности ему было тяжело по понятным причинам. Заседание пришлось отложить на другой день. В последний момент слушания, перед самым его закрытием, секретарь бросил на судейский стол, рядом с местом Фалько, которую записку, в которой было одно лишь слово: «Katyn». Фалько прочел ее и сразу же нашел в толпе взгляд Рагинского – он пристально смотрел на своего недавнего собеседника. Поняв, что записка написана именно им, он смял ее и сунул в карман, чтобы лишний раз не компрометировать человека перед его товарищами. Но кое– о– чем, кажется, начал догадываться…
Весь вечер Фалько занимался изучением документов из папки. Было их не так много. Первым лежала написанная рукой покойного справка о том, что по состоянию на осень 1940 года лагеря для военнопленных в Белоруссии были практически до отказа заполнены польскими солдатами и офицерами Армии Крайовой. Плен стал следствием непродолжительной войны, которая закончилась, практически не начавшись – исполняя условия пакта 1939 года о разделе сфер влияния в Европе, подписанного между Риббентропом и Молотовым, СССР попросту присоединил к себе кусок Польши, захватив этих несчастных в плен.
Следом шел отчет правительственной комиссии Совнаркома под руководством врача Бурденко, свидетельствующий о том, что эти военнопленные были расстреляны немцами после захвата белорусской Катыни (вблизи которой и располагалась львиная доля этих лагерей) вместе с местными жителями. Среди подписантов – авторитетный писатель Алексей Толстой. Фалько был шапочно с ним знаком– не мог назвать его приятным человеком, но оспаривать тот факт, что он пользовался уважением и имел вес на Западе, в отличие от остальных советских борзописцев, тоже не мог. Дело было в том, что представитель старинного дворянского рода, Толстой в начале 20– х эмигрировал во Францию (где и познакомился с Фалько, работавшим тогда адвокатом и часто консультировавшим эмигрантов по разным правовым вопросам их «новой жизни») и зарекомендовал себя на Западе как достаточно вольный и свободолюбивый, а также правдивый писатель. После, правда, вернулся в Союз, но никогда особенно не лизал пятки Сталину и частенько выступал в международной печати с весьма прогрессивными статьями. И, хоть статьи эти не шли вразрез с официальной советской правительственной доктриной, их стиль и высокие идеи не позволяли рассматривать Толстого в качестве глашатая коммунистического образа жизни, которого, к слову сказать, сам граф никогда не придерживался.