Начинается все с речи обвинителя. Зачитает он фабулу, приведет доказательства. Потом подсудимому, согласно процессуальной букве, дают возможность высказать свое отношение к обвинению. И не дай Бог, чтобы он или его адвокат на данной стадии заявил о невиновности. В понимании Ионы Тимофеевича только признание – полнаказания. Во всех остальных случаях, услышав неугодное его уху слово, он вскочит, начнет топать ногами, стучать кулаком по столу, кричать что есть мочи, грозя несчастному самой суровой расправой, которой не то, что авторы Уголовного кодекса РСФСР – сам Торквемада позавидовал бы… И не обманет ведь. Не обманет…
Да, таков Иона Никитченко. Это про него Фурманов написал в своем знаменитом романе «Мятеж», сделав его знаменитым на всю страну, такие строки: «Иона может часами почти недвижимо оставаться на месте и думать, обдумывать или спокойно и тихо говорить, спокойно и многоуспешно, отлично делать какое– нибудь дело… Глядишь на него, и представляется: попадает он в плен какому– нибудь белому офицерскому батальону, станут, сукины сыны, его четвертовать, станут шкуру сдирать, а он посмотрит кротко и молвит:
– Осторожней… Тише… Можно и без драки шкуру снять…»21
Известие о гибели Зори Никитченко, обсуждая новость в кругу коллег по судейскому составу, воспринял с присущим ему хладнокровием.
– Подумаешь, помер. Что ж теперь?
– Но ведь он был вашим старинным коллегой. Вместе вы участвовали в рассмотрении целого ряда дел, насколько мне известно, – развел руками председатель трибунала, судья от Англии сэр Джордж Лоуренс.
– Разумеется, он был бойцом. И погиб как боец – во время чистки табельного оружия, которое даже здесь и сейчас, в мирное время на мирной земле, нужно советскому человеку, которого везде подстерегают скрытые и явные враги. Но, откровенно говоря, при всей боевитости характера, был он настоящим размазней. Вечно ни в чем не был до конца уверен, во всем сомневался, все опровергал, бубнил мне что– то про презумпцию невиновности на процессах…
Судья от Франции Робер Фалько за время совместной работы успел сблизиться с Зорей, который казался ему интеллигентным и образованным человеком, с честью выполняющим возложенную на него задачу. Он, как верно заключил Фалько, не был слепым исполнителем, он был в высшей степени мыслящим человеком, которому, как правило, свойственно во всем сомневаться и все проверять. Беседовать с ним было интересно и, откровенно говоря, Фалько не ожидал такой интеллектуальности от представителя СССР. Потому гибель его воспринял он остро и обидно – таким ярким представителем не могло более похвастаться обвинение ни одной страны.
– Вы говорите так, будто считаете перечисленные качества недостатками, в то время, как…
– Конечно, недостатками! – всплеснул руками Никитченко. – Он прокурор или адвокат, я вас спрашиваю?! Он должен обвинять и требовать суда скорого и справедливого, а он куда– то в сторону защиты качается… Вот и здесь… – он было хотел привести в качестве примера какой– то эпизод из деятельности Зори на текущем процессе, но осекся и больше на эту тему не разговаривал. Да и времени уже не было – судьи заканчивали свое организационное совещание, предварявшее каждый процесс, поскольку через 5 минут предстояло начинать заседание.
В первом же перерыве, объявленном перед допросом свидетеля, Фалько решил обсудить ту же тему с другим, менее ярким, но не менее разумным и порядочным представителем советского обвинения – Михаилом Рагинским. Он видел, что Зоря и Рагинский дружили, были близки, и потому общение касательно столь близкого и дорогого им обоим человека могло сейчас привнести хоть какую– то ясность в картину нелепой в высшем смысле гибели юриста.
Выйдя на террасу Дворца правосудия, судья увидел курящего в одиночестве Рагинского и не преминул воспользоваться удачным моментом.
– Такой яркий обвинитель и такая внезапная и нелепая смерть… – протянул Фалько, глядя на Рагинского. – И зачем ему потребовалось чистить это треклятое оружие? Зачем ему вообще понадобилось оружие?
– Мы с ним даже здесь не расстаемся, – напряженно хохотнул Рагинский. – Кругом враги…
– Какие же здесь могут быть враги? – удивленно спросил не знакомый с советским образом жизни и мыслей француз.
– Они везде и всюду одинаковые… – Рагинский отвечал неохотно, напряженно и как будто тяготясь обществом Фалько. В то же время он не спешил прервать беседу, как будто желая что– то сообщить своему коллеге.
– А у Зори разве могли быть враги?
– У него персонально – никаких. Но старая как мир истина: «ищите, кому выгодно», по– моему, отвечает на все вопросы.
– Те, кому выгодна смерть этого человека, ныне на скамье подсудимых…
– Не все. Не все бенефициары этого жуткого предприятия на скамье. Иные сидят в высоких креслах, на которые юрисдикция трибунала не распространяется.