— Я знаю! Пий X — это уже больше не Лев XIII. Новый Папа не поддерживает вас больше уже так открыто. Воспользовавшись Церковью Иоанна, вы сыграли на руку республиканцам в Европе, чтобы установить власть Церкви Петра. Это время закончилось, Корветти. Пий X не последует за вами по этому пути. В своем обращении «Vehementer nos» не сказал ли он о том, что осуждает «Разделение, как глубоко оскорбительное по отношению к Богу, которого оно официально отрицает, провозглашая принцип, что Республика не признает никакого вероисповедания»? И, может быть, оставляя Францию, он раскроется Габсбургам?
— Ха! Ха! Как вы хорошо переделываете историю, Соньер. Видно, что вы плохо знаете людей.
Беранже широко раскрывает глаза. Его недруг наклоняется к нему и добавляет совсем тихо, почти у самого уха, как если бы он хотел доверить ему опасный секрет:
— Пий X был убежден монсеньором де Кабриером. Пий X, как до него Лев XIII, боится потерять свой трон из-за австрияков. Он содрогается при мысли о том, что увидит однажды какого-нибудь Габсбурга в роли императора и главы целого мира.
Корветти выпрямляется, но оставляет одно колено стоять на земле. Они смотрят друг на друга. Беранже чувствует, что снова владеет всеми своими силами, способностями и агрессивностью. Человек с волчьей головой все еще продолжает говорить, готовый нанести удар своей тростью-шпагой.
Они ненавидят друг друга больше, чем когда бы то ни было. Однако они солидарны перед тайной холма. Но солидарны в чем?
— Пойдемте с нами, Соньер, мы готовы принять вас. Каким образом мне удалось бы вас убедить? Наша битва справедливая. Вы хотите добра человечеству, но хотеть его совместно с Габсбургами — это значит изначально надеть на него оковы.
Корветти преследует свою цель. Он продолжает убеждать Соньера. На что он надеется? Слишком поздно возвращаться назад, к новым альянсам. Слишком поздно, чтобы просить прощения. Никогда Беранже не присоединится к клану убийц Желиса.
— Достаточно, Корветти!
Корветти напрягается на какую-то долю секунды. Беранже кулаком бьет его в нос, отталкивает, обезоруживает и подминает под себя. Его руки начинают сжимать шею врага… Взгляд Корветти уже подернулся красной пеленой. Эта проклятая кровь, которая пульсирует под пальцами Беранже.
— Подумай о Боге! — говорит Беранже.
Корветти извивается, ползет, увлекает за собой аббата к бездне.
— Ты подохнешь вместе со мной, — выплевывает он.
Над их головами остается только лощина, почти отвесный склон, покрытый чахлой, побитой градом растительностью Он растрескался под воздействием стихий, которые постоянно стремятся к тому, чтобы скинуть вершины Разеса в долины.
— Нет, — отвечает Беранже, ослабляя хватку.
Он поднимает противника за лацканы пиджака, взваливает на себя, делает около двадцати шагов, ноги его подкашиваются, и он валится вместе со своей ношей. Небо и скалы начинают вращаться, в то время как он борется с тошнотой, вызванной изнеможением, и бешеный гул его крови смешивается с хрипами Корветти. Тот жадно хватает воздух, кашляет, ничего не предпринимает, чтобы вырваться, слишком измотанный борьбой.
Сердце. Слабая боль. Беранже содрогается. «Нет, не сейчас!» — говорит он себе. Боль тотчас прекращается. Он вздыхает и снова подносит свою руку к горлу противника, который, собравшись с чувствами, пытается приподняться. Более хрупкий и пожилой, Корветти не имеет ни одного шанса выстоять против Соньера.
— Давайте, кончайте со мной, — произносит он с бульканьем, — но вы пронесете этот грех до самого скончания времен.
— Какой грех? Негодяй! Я мщу вместо Господа. Ты заклеймил себя убийством Желиса. Что у тебя есть сказать в свою защиту? Приведи мне хотя бы один веский довод, чтобы я тебя не отправил немедленно в преисподнюю. Быстрей!
— Нет… Это бесполезно… Я отжил свое время.
— Кто же ты такой? И кто эта Анжелина, именем которой ты подписываешься под всеми своими преступлениями?
— Убей меня, священник… Убей меня.
— Кто она? Я хочу знать.
— Анжелина…
— Говори…
— Анжелина, так звали мою дочь и мою жену.
— И что дальше?
— Их изнасиловали, потом животы их были вспороты саблями австрийских солдат… В провинции Венеция, у нас дома, вот уже сорок лет тому назад. Моя доченька… Она умерла в пять лет… Убей меня.
Отблеск ужаса мелькает в мрачном взгляде Беранже. Его рука оставляет шею Корветти. Он выпрямляется, смотрит на небо, сжимает кулаки.
«Так вот что толкает его, чтобы сражаться против Габсбургов…»
— Проваливайте, — говорит он ему, — и не появляйтесь больше никогда передо мной, так как при нашей следующей встрече я вас не пощажу.
— Тогда я вас убью, — отвечает Корветти глухим голосом прежде, чем исчезнуть.
