Другой не верит своим ушам. Даже если он и понимает, что ему больше ничего не грозит, эти просьбы о прощении скорее неприятны. Сидя в полном оцепенении, он похож на покойника, который пробуждается. Он пристально смотрит в это лицо, полное сочувствия, склонившееся над его лбом. Его сердце сильно стучит, может быть, из-за чувства стыда, может быть, из-за дурных предчувствий, которые закрадываются в его сердце, когда священник спрашивает у него:
— Кто вас послал?
— Я не знаю… Только Пьер мог бы это сказать… Он был старшим над нами…
— Твоего Пьера уже больше нет на этом свете. Ты найдешь его тело в ручье. Пусть Бог заберет к себе его душу!
— Это вы его?
— Да, это я убил его, — отвечает он с отчаянием, как если бы его душа отныне была уготована для огненной геенны в день Страшного Суда.
Секунды проходят. Мужчина больше не сопротивляется потоку доброты, который излучается священником. «Это не обычный человек», — думает он с почтением.
— Вы всего-навсего защищались, отец мой. Защищали себя! Это ли грех в глазах Церкви? И не прощен ли вам этот грех, так как вы кинулись мне на помощь?
— Может быть. Бог будет моим единственным судьей.
— Бог отправит в ад таких людей, как я и Пьер! Нам заплатили золотом, чтобы убить вас! И мы должны были еще получить золото, как только наше преступление было бы совершено.
— Где?
— В Каркассоне, но я не могу вам сказать, где точно, только Пьер должен был войти в контакт с заказчиком. Он нам никогда ничего не говорил по поводу их встречи.
— Вы уверены в этом? Подумайте… Речь идет о наших жизнях.
— Нет… Я ничего не знаю… Однако…
— Однако?
— Мы были в одном доме, вы знаете, эти дома для мужчин, где женщины торгуют своими прелестями… Пьер был пьян… Я вижу его снова с поднятым бокалом шампанского. Он тогда крикнул: «За здоровье человека с волчьей головой, нашего благодетеля».
— Человека с волчьей головой?
— Да, волчьей головой. Может быть, речь шла о каком-нибудь украшении? Или гербе?
— Вы не кажетесь мне злодеем, — говорит Беранже, — вы мне кажетесь даже достаточно образованным. Как вы до такого дошли?
— Неудачная учеба на врача, игорные долги и Париж, Париж, который разрушает человека за один сезон… Не беспокойтесь обо мне, отец мой, и о том, что лежит там. Я унесу его, и мы исчезнем.
— Но вам надо сначала оказать медицинскую помощь!
— Нет. Оставьте меня наедине с моей судьбой. Я жажду эмоций, и мне хочется помахать саблей.
Мужчина встает и направляется, волоча ноги, к ручью. Беранже идет следом.
— Тело здесь, — говорит священник, указывая на место, где трава примята. — Вы не унесете его с собой, а поможете мне донести его до одной пещеры недалеко отсюда. Там есть глубокая впадина…
Много позже Беранже добирается до фермы Вальдье. Поднимая теперь глаза к звездному небу, он испытывает нечто вроде мимолетного головокружения и в течение какого-то времени не может определить почему. Ощущает ли он присутствие Бога и тяжесть своих грехов? Не то ли это чувство, когда ощущаешь себя снова маленьким существом? Или же после того, как улетучилось чувство страха, это мучительное желание снова жить овладевает им? Собаки лают. Мазутная лампа пританцовывает в ночи. Теперь нужно будет лгать. С ним произошел несчастный случай. Глупый несчастный случай, когда он карабкался вверх к ручью Мертвого Человека.
Вот эти самые пергаменты!
— Да, — отвечает Беранже, вручая их монсеньору Бийару.
Епископ быстро пробегает их глазами. Его полуприкрытые веки скрывают радость. Документы! Наконец-то они смогут использовать их. Орден пришел слишком поздно, но, может быть, у них были веские причины, чтобы отложить исполнение. Они гениально поступили, доверившись Соньеру. Аббат ничего не предпринял с момента их обнаружения даже после попытки иоаннитов убить его. Бравый Соньер, амбиции пожирают его, но он остается послушным.
— Ваш друг Будэ думает, что стоило бы попросить наших специалистов из Сен-Сюльпис сделать более грамотный перевод. Он не ошибается. Их содержание может нам раскрыть какой-нибудь секрет. Не было ли в ваших мечтах желания отделаться от них, обменяв на небольшое количество золота?
— Нет, монсеньор.
— Вы правильно поступили, секреты Церкви не должны попадать в руки республиканцев.
— Боже избавь нас от этого!
Епископ резко поднимает голову. В уличном свете рождается новое лицо: в гноящихся глазах сверкает злорадство, дряблые губы искажает жестокая гримаса.
— Это уж вы слишком, сын мой! Республика безразлична Богу. Речь идет о Церкви, о ее временной власти. В наши обязанности входит спасти творение Петра. Почему вы такой бледный? Я вас напугал до такой степени?
