Беранже молчит. Призрак Сиона, кажется, бродит по библиотеке. Странное выражение лица епископа пробуждает в нем подозрение. Является ли он членом Приората? «Конечно же! — думает он. — Как я могу быть таким наивным! Ради Бога! Бийар, посвяти меня в свое звание! Раскройся. Будь немного скромнее, какое у тебя звание в Приорате: крестоносец Святого Иоанна? Принц ноахит? Подчиняешься ли ты Будэ?» Однако он произносит:
— Вы правы, монсеньор. Мы не должны прятаться за вечным, нашей задачей является протянуть руку помощи Церкви. Мы строители.
— Вот вы снова стали благоразумны, Соньер. Поговорим о вашем будущем, поговорим о вашем переводе в Париж.
— В Париж?!
Беранже кусает себе губы, по предпочитает замолчать.
Париж! Его самая дорогая мечта, большие бульвары, аромат женщин, театры, музеи… Париж, город, где все возможно.
— Только в Париже вы сможете сделать перевод этих манускриптов. Не бойтесь ничего, Соньер, вас познакомят с нужными людьми. Я все предусмотрел, вот два рекомендательных письма. Вы явитесь с первым к директору Сен-Сюльпис, аббату Биею, а со вторым к доктору Жерару Анкосу, по только в том случае, если аббат Бией не сможет вам помочь. Это понятно?
— Да, монсеньор. Однако…
— Однако?
— Мне нечем далее заплатить за свою поездку.
— Ха! Ха! Соньер, неужели я вас оставлял в нужде до сегодняшнего момента?
Епископ огибает свой письменный стол и открывает один из ящиков. Он вынимает оттуда конверт.
— Вот пятьсот франков в банкнотах, распорядитесь ими, как подобает.
— Но это даже слишком много, монсеньор.
— Примите это как подарок от епископства.
— Это еще не все, монсеньор.
— Что еще?
— Мэр пожаловал мне аванс в тысячу четыреста франков в счет продажи документов. Эта сумма позволила Мне устроить судьбу одной бедной семьи, семьи Денарно, и установить новую кафедру из резного дуба.
— Нам это все известно, Соньер. Жискар из Тулузы сделал вам даже скидку по дружбе, девятьсот пятнадцать франков, если меня не подводит память: семьсот пятьдесят за кафедру и сто пятьдесят за барельеф над входом. Я вам, конечно же, прощаю пятнадцать франков за покупку пары настенных светильников.
Беранже ошеломлен точностью цифр, названных Бийаром. Как такое может быть, что он знает величину его расходов?
— Мы вами очень интересуемся, сын мой. Не беспокойтесь об этих деньгах. Считайте, что эта сумма составляет выручку от продажи манускриптов. Вы получите свидетельство о продаже, составленное в должной форме, от одного парижского издательства. Ну а теперь возвращайтесь в Ренн, готовьте свой багаж и молитесь за меня, когда окажетесь в Сен-Сюльписе.
Епископ подносит для поцелуя свое кольцо. Беранже наклоняется и прикасается к темному камню кончиками губ. В тот момент, когда он покидает библиотеку, до него долетает голос Бийара:
— И спасибо за то, что выгравировали мою эмблему над входом в вашу церковь.
В поезде Беранже мечтает о том, что его ожидает в столице, в том мире, который он только представлял себе по модницам из Нарбонны, Каркассоны и Тулузы. На фоне пробегающего мимо пейзажа этот сверкающий снег кажется ему хрусталем люстр отеля «Терминус» или зимнего сада ресторана «Шампо». И когда закатное небо приобретает зеленоватый оттенок, который переходит в розовый цвет, это напоминает ему предстающее перед его глазами женское бальное платье. Он не слушает соседей, рассказывающих о своей реальной или вымышленной жизни, он не слышит, как пильщики поют «Chie-d’sus… Chie-d’sus… Chie-d’sus!», когда поезд замедляет ход, проезжая мимо участка, где укладывают новые шпалы. Он не видит ни этих «лисов» с красными глазами, красными из-за того, что в них попадают дубовые опилки, ни старых пропитчиков креозотом, которые ожидают смерти, харкая кусками своих легких. Он испытывает восторг оттого, что скоро увидит Париж.
Он проснулся от толчка. Толпа перенесла Беранже из купе третьего класса в «В. V.»[27] Он видел, как среди разноцветных паров, изрыгаемых машинами, бегают «чернорожие». Его опьянили голоса, шумы и крики человека, громко объявляющего об отправлении и прибытии поездов. Крикун помог ему высвободить дорожный мешок, застрявший в дверях вагона, потом побежал в хвост поезда, напевая о расписании пересадок и подталкивая людей к выходу, прибегая при этом к тысяче уловок, чтобы направить их к вокзальному буфету. Беранже даже не успел его поблагодарить. Поток пассажиров пронес его между монтерами в запачканных спецовках и начальниками в фуражках, украшенных дубовыми листьями. И он оказался, сам не зная как, в переполненном омнибусе, запряженном четырьмя лошадьми.
— Куда вы едете? — спросил у него контролер.
— В Сен-Сюльпис…
— Вы сели не на тот номер, выходите на следующей остановке и садитесь на тот, что следует из Остерлица к Инвалидам, он сделает остановку на площади Сен-Жермен-де-Пре.
Беранже кивает и выбирается из омнибуса, когда тот останавливается перед очередью, состоящей из парижан, кричащих, как стая чаек на общественной свалке. Его толкают, его оскорбляют, с ним грубо обращаются, потом двумя ударами плеча и резким толчком выкидывают на тротуар.
