Сколько уже времени они лежат вот так, прижавшись друг к другу? В высоком камине зачах огонь, угли сначала мерцали, потом потухли, как угасают звезды в конце своего вечного пути. Может быть, они боги? Может быть, это прошлое мужчины и женщины является только воспоминанием об их короткой земной жизни? Они доверились друг другу. Беранже изобразил свой мир священника несколькими штрихами, предпочитая слушать Эмму. Она рассказала ему свою историю с целой бурей слов, свою примерную учебу в заведениях Мийо, Турнемира, Сент-Африка, где, живя в пансионе, она оживляла своим пением религиозные церемонии. Она поделилась с ним своими страхами во время своего дебюта в Ницце, на концерте Крувелли. Потом были театры в Брюсселе и в Париже… «Фауст», «Фигаро», «Иродиада», «Роберт-Дьявол».
— …А теперь есть ты, — говорит она, целуя его в плечо.
Их руки сцепляются, потом останавливаются под смятыми простынями. Кончиками пальцев Эмма нежно рисует кривые линии на груди своего любовника, который гладит ее бедро. Они оба охвачены чистым чувством, которое берет свое начало в набухании их плоти.
Беранже говорит себе, что любит ее, словно сумасшедший, но он не говорит этого вслух. Он хорошо видит, что ничего еще не сыграно, будущее пока в тумане. И это счастье не является еще настоящим, так как тревога не покинула его, а тем более ощущение вины, но оба они отошли за рамки сознания, вытесненные отныне надеждой быть любимым Эммой.
«Почему я должен верить в нее? — говорит он себе. — Ощущение того, что любим, ощущение, что вас двое в одном, ощущение, что являешься творцом собственного счастья, ощущение, что можешь мгновенно придать форму своим желаниям, — как все это смехотворно. Я люблю тебя, Эмма, и люблю тебя, потому что неблагоразумен, непоследователен, безответственен. Я люблю тебя, как огонь любит лес, который собирается опустошить… Но, может быть, огонь — это ты?»
Его глаза теряются в легкой вуали, которая бежит очень высоко над ними вдоль бронзовой планки и спадает широкими складками, заключая кровать под полупрозрачный купол.
Они любили друг друга в этом широко раскрывшемся цветке, находящемся в окружении других цветов. В этой комнате повсюду цветы: тюльпаны, гладиолусы, розы, букеты, торчащие из ваз, стоящих на маленьких столиках из драгоценных пород древесины, на консолях из мрамора, на комодах, вокруг трельяжа, где ему мерещится Эмма, часами разглядывающая себя, с накрашенными глазами и причесанными волосами, пытающаяся, может быть, походить на Кармен, Саломею или Офелию.
Она — все эти женщины сразу, и даже больше того. Он усыпает ее лицо поцелуями, эту нежную кожу цвета слоновой кости, избавленную сейчас от абсурдного камуфляжа в виде кремов и жидкой пудры. Эмма закрывает глаза и выгибается, подставляя свою гладкую шею этому жадному рту, который в порыве страсти спускается к ее грудям и пробуждает задремавшие было желания.
Беранже чувствует, как нарастает его плотское наслаждение от совершаемого греха. Его тело приподнимается для самого пламенного объятия. Она обхватывает его голову и отдается ему с исступлением, как если бы в этот миг она хотела слить воедино свою душу и наслаждение.
Мало-помалу пробуждение охватывает город. От Порт д’Орлеан до Порт де Клинянкур крестьяне на телегах направляются на рынок Ле Аль. Они с грохотом продвигаются в глубь этого окутанного туманом Парижа, свернувшегося клубком между Сакре-Кер и Сент-Женевьев, где одни только уже вставшие угольщики греются у импровизированных костров, прежде чем начать свой обход. Неясный еще шум голосов, кашель, стелющийся по земле, стук ящиков, бросаемых на мостовую, приглушенная ругань — все это проникает во дворы, поднимается до верхних этажей домов и выгоняет жильцов из постелей. Их первым чувством оказывается протест против холода. Вскоре становятся слышны тягучие голоса, звук сливаемой из горшков в стоки грязной воды, лай собак, постукивание тросточки старика, который пытается удержать равновесие на обледенелой мостовой. Потом гул нарастает, сметает последние призывы проституток, стоящих неподвижно в бледных лучах зари, и сотрясает бульвары. Город выходит из своего оцепенения. Город проникает в спальню.
Крик стекольщика, пение кровельщика, стук молотком по крыше, потом легкий запах чая, смешанный с одуряющими ароматами цветов, пробуждают Беранже ото сна. В этой смятой постели, один, он чувствует себя как на острове, затерянном посреди океана. За широким окном, с двух сторон которого стоят две женские статуи, чьи профили выделяются против света, его подстерегают всяческие опасности. Где же его враги? Он прислушивается. Ритмичный стук деревянных сабо, звук катящихся экипажей, окрики водителей и лихорадочно возбужденные разговоры долетают до него. Может быть, человек с волчьей головой находится среди них? Он выпрямляется и натягивает простыню на свое голое тело.
«Где Эмма?»
