— Но правила никогда не менялись, — говорит она, улыбаясь. — Женщины всегда выбирали своих любимых, и они всего лишь подстраивают свои желания в соответствии с духом времени. Оказывается, я не в Алжире, за плотной деревянной решеткой на всех окнах, а в Париже; в Париже, где женщины чувствуют себя королевами и они свободны… Вольны любить и страдать. Вольны иметь русский крест у себя в изголовье. Вольны иметь нежные воспоминания… Этот крест был подарен мне человеком, с которым мне бы хотелось прожить всю свою жизнь.
— Что же произошло?
— Различие.
— Разногласие?
— Нет, различие. Анри был евреем, и наш союз не мог быть скреплен. Я «goye», самая известная в мое время инаковерующая, и я никогда не смогу выйти замуж за еврея, даже если он самый убогий среди своего народа.
— А этот Анри, что с ним стало?
— Анри Кэн является одной из звезд Парижа. Он сочиняет и рисует. Он живет на широкую ногу в своем доме на улице Бланш, но мы больше не видимся. Вот так. Пары образуются и распадаются. Воспоминания остаются. Вот секрет креста.
Ее голос прерывается. И за какой-то эфемерный миг эти дни счастья и прежняя любовь перемешиваются до такой степени, что их трудно различить. Тогда слезы грусти и радости текут по ее прекрасному лицу и губы ищут губы Беранже.
— Поцелуй меня. Обещай мне, что никогда не покинешь меня. Поклянись в этом! Я буду приходить к тебе после каждого своего турне. Я приеду к тебе в Ренн-ле-Шато. Клянись!
— Я клянусь в этом…
Наконец Эмиль Оффэ вызвал его. Беранже следует за пожилым мужчиной, который пришел за ним к Эмме, где он поселился. Оперная певица настояла на том, чтобы он остался возле нее до конца своего пребывания. Он принял это приглашение. При пособничестве Эмиля он сказал неправду Ане, у которого сначала остановился; издатель выразил сожаление по поводу отъезда своего гостя, но так было надо, раз уж тот отправлялся на пять или шесть дней в семинарию в Исси-ле-Мулине вместе с его племянником…
Пожилой человек идет в десяти шагах от него. Беранже видит его спину, затянутую в старый редингот, который блестит на потертостях. Вот уже более двух часов они кружат по Парижу, пользуясь малозаметными путями, проходя сквозь огромные жилые дома и стараясь затеряться в общественных зданиях, в которых, кажется, нет никаких секретов для провожатого. У него в каждом случае находится ключ к ним. Иногда замаскированная дверь выходит на какую-то улочку, искривленная лестница выводит их в какую-то церковь, какая-то тень шепчет им:
— Вы можете туда идти.
«Несомненно, они пытаются скрыться от преследователей», — говорит себе Беранже, думая о человеке с тростью. Иоанниты не прекратили следить за ним, он в этом убежден.
Вдруг провожатый оборачивается и делает знак. Его палец, похожий на крючок, вытягивается к Беранже, потом указывает на массивную дверь. И так как человек остается стоять на месте, священник обходит его и направляется в указанное место. Здание из тесаных камней имеет зловещий вид, его ставни закрыты, крыша исчезает в белесой дымке, в которой разлагается солнечный свет. Вдруг появляются вороны, тесня туман своими крыльями пепельного цвета. Они каркают, бросаясь на мостовую, усеянную хлебным мякишем, который разбросал здесь какой-то любитель птиц для других видов пернатых, но вновь взмывают в воздух, когда Беранже проходит мимо. И все вокруг вновь становится тихим.
Он не успокоился. Улица пуста. Провожатый исчез. Где он может быть? Прежде чем ступить на крыльцо, Беранже смотрит вокруг себя в поисках кого-нибудь. Ничто не шелохнется. Он поднимает глаза к двери. Бронзовый молоток в форме кулака выделяется зеленым пятном на почерневшем от времени темном дереве дверей. Беранже стучит два раза. Ему открывают.
Сначала он различает только две безупречно белые перчатки, которые берут его шляпу. Потом, когда его глаза привыкают к мраку, царящему в этом месте, он обнаруживает подлинное лицо незнакомца и делает шаг назад: это чудовище, переодетое слугой. Его одутловатое лицо гноится. Длинные и извилистые линии фиолетового цвета образуют сложную сетку вокруг рта с отсутствующими губами, вместо которых, словно сквозь зияющую рану, видны мощные зубы. Местами кожа отваливается. Особенно на носу, который имеет вид изгрызенного до хрящей отростка. Взгляд его ужасает. Один глаз белый, плоский и без века, другой здоровый и имеет красивый изумрудно-зеленый цвет.
Беранже вздрагивает. Проказа? Одноглазый внимательно смотрит на него и одновременно изучает, действуя, как служащий при австрийском дворе, ответственный за соблюдение имперского протокола.
— Будьте столь любезны, следуйте за мной, — говорит он наконец.
