Кэбы безостановочно громыхают вдоль улицы: вот шустрая двуколка с лихой лошадью везет очередного богатенького щеголя в клуб, а вот неспешно тащится ветхий экипаж с худощавым четвероногим созданием. Разнообразные кэбы мчатся мимо друг друга со своими ухоженными лошадьми, окруженные взглядами ярких глаз, белых платьев и блеском бриллиантов. На обочине дороги три скрипки и арфа играют немецкий вальс для восхищенной толпы слушателей. Если и есть что-то, что общество Мельбурна любит больше остального, так это музыка. Его любовь к ней можно сравнить лишь со страстью к лошадиным бегам. Любой уличный оркестр, способный хоть как-то играть, может рассчитывать на хороших слушателей и немалую награду за свое представление. Один писатель сказал, что Мельбурн – это Глазго под небом Александрии Египетской. И конечно, красивая природа Австралии, по-итальянски яркая, не могла не возыметь эффекта на такую обживчивую расу, как англосаксы. Вопреки нелестным прогнозам Маркуса Кларка[25], который предвещал, что будущий австралиец будет «высоким, крупным, жадным, энергичным, талантливым человеком, прекрасно плавающим и разбирающимся в лошадях», более вероятно, что будущий австралиец – культурный, праздный человек, восторгающийся искусствами и наукой, с нелюбовью к трудной работе и отсутствием практичности. Нельзя не учитывать и влияние климата на будущее австралийцев, так что наши потомки будут похожи на нас не больше, чем утопающие в роскоши венецианцы были похожи на своих трудолюбивых отцов, впервые начавших строить дома на одиноких песчаных островах Адриатики.
К такому выводу пришел мистер Калтон, пока следовал за своим проводником по шумным улицам и наблюдал, с каким живым интересом толпы слушали ритмичные произведения Штрауса и веселые мелодии Оффенбаха. Его очаровывали залитые светом улицы с вечно спешащими людьми, пронзительные крики торгующих арабов, грохот кэбов и прерывистые потоки музыки, и он мог бы бродить так всю ночь, наблюдая за несметным числом таких разных людей, мелькающих перед его глазами. Но его спутник, который благодаря своей частичной принадлежности к рабочему классу выработал безразличие к окружающему, поторапливал его к Литтл-Берк-стрит, узкой улочке с высокими домами, тусклым светом едва горящих газовых ламп и несколькими бродягами, слоняющимися без цели. Все это удивляло своим контрастом с блестящей переполненной улицей, которую они только что покинули. Повернув на Литтл-Берк-стрит, детектив повел Дункана по темной улице. Духота, накопившаяся за день, была невыносима. Лишь глядя на чистое звездное небо, можно было представить себе желанную прохладу.
– Держитесь рядом со мной, – прошептал Килсип, прикоснувшись к руке адвоката, – нам могут встретиться мерзкие типы.
Впрочем, Калтон не нуждался в предупреждении, ибо район, по которому они шли, напоминал печально известный лондонский перекресток Севен-Дайалз, так что адвокат держался как можно ближе к своему провожатому, подобно Данте в аду. Вечер был не таким темным, ведь в сумерках Австралии всегда есть особая светящаяся дымка, и ее света достаточно, чтобы что-то разглядеть. Килсип и Калтон для безопасности держались середины аллеи, чтобы никто не мог наброситься на них внезапно. Периодически они наблюдали по сторонам какого-нибудь съежившегося мужчину, прячущегося в тени, или растрепанную женщину с голой грудью, вышедшую подышать свежим воздухом. Там были и дети, играющие в высохшей канаве, и их пронзительные детские голоса отдавались эхом во мраке, смешиваясь с пьяной песней какого-то мужчины, который неуверенно волочился по булыжной дороге. Время от времени какие-нибудь робкие китайцы, одетые в тусклые блузы, прокрадывались мимо, громко болтая, как стая попугаев, или молча с выражением неизменной восточной апатии на желтых лицах. Местами на улицу проливался теплый свет из открытых дверей, за которыми сидели за столами монголы, играя в фантан[26], а порой, оставив свое любимое времяпрепровождение, они ускользали в забегаловки, где ждала своих покупателей уже приготовленная заманчиво вкусная птица, курица и индейка. Килсип повернул налево, провел адвоката по другой, еще более узкой улочке, темнота и мрак которой заставили того содрогнуться. Дункан задумался, как же люди могут жить в таких угрюмых местах. Наконец, к его облегчению, поскольку темнота и теснота улиц, по которым они шли, приводили его в замешательство, детектив остановился у двери, открыл ее и вошел внутрь, позвав адвоката жестом следовать за ним. Они зашли внутрь и оказались в низком, темном, дурно пахнущем коридоре. В конце виднелся тусклый свет. Килсип взял своего спутника за руку и повел его по этому коридору. Эта предосторожность была действительно необходима, поскольку Калтон чувствовал дыры в прогнивших досках под ногами, куда то и дело соскальзывали его ноги, а кроме того, со всех сторон доносились писк и возня крыс. Когда они уже почти подошли к концу тоннеля – иначе это помещение назвать было нельзя, – свет внезапно исчез, и они пошли в полной темноте.
