– Если хочешь, я расскажу тебе о том, что происходит во внешнем мире… – кивнула Дженна. – Что знаю…
– Это доставит мне удовольствие, – с благодарностью ответил Олу Олан Биш. – Но для начала я должен извиниться перед тобой… За обманный лик. В твоем сердце я увидел мужчину, но не понял, что он погиб. Признаться, я злился…
– Не стоит извиняться, – тихо ответила Дженна, опустив глаза. – Это стало мне хорошим уроком.
– Неужели? – с недоверием осведомился Олу Олан Биш.
– Ну… – Девушка тяжело вздохнула. – Я знаю, смерть – не конец… Сумеречных лис учат, что тело – это лишь оболочка для бессмертной души… Мы верим в круговорот жизненной силы и тому подобное, но… Это очень сложно осознать, когда речь идет о близких… Разум все понимает, а тело не желает смиряться с потерей. Увидев же тебя… твою маску – его образ, не наделенный той душой, которую я любила, – я… наконец
– Что ж, в таком случае пожалуйста…
– Знаешь…
– Да?
– Это так странно… Мы с ним были знакомы какую-то половину луны… Ну что такое полмесяца? – Наемница грустно улыбнулась. – Миг… И так больно было его потерять! Я знаю, нужно время, чтобы рана зажила, но… Много времени уже прошло. Я даже не знаю точно, сколько… И до сих пор больно! Словно это время остановилось не только в Ка́ахьеле, но и внутри меня.
– Время – это река, – прошептал вампир, – со своими течениями, водоворотами, бурными порогами и застывшими омутами. Ты видела призраков? Сиды живут по шестьсот-восемьсот лет. Но теперь все, что осталось их душам, – это время от вечерних и до утренних сумерек. Краткий миг для тебя, но целая жизнь – для них.
– Целая жизнь… – повторила Дженна.
– А раны… – Олу Олан Биш кивнул на раскинувшийся перед ними ночной город: – Посмотри на Ка́ахьель! Некоторые раны никогда не заживают. Но твоя, – он улыбнулся, не размыкая тонких губ, – поверь, твоя рана обязательно затянется.
Прищурившись, наемница посмотрела на собеседника.
– А ты знаешь, о чем говоришь, верно?
Вампир промолчал.
– Ты говорил, что я не первая, кто пришел в Ка́ахьель за знаниями, – осторожно произнесла девушка. – Как ее звали? Ту, которую я тебе напомнила… Я вижу, как ты иногда смотришь на меня.
– …Я называл ее Пчелкой, – через некоторое время прошептал Олу Олан Биш. – За упорство и трудолюбие в поиске знаний.
– Она была, – наемница помедлила, – человеком?
– Да…
– И… ну… – Дженна вздохнула. – Ты любил ее?
– Не так, как ты можешь себе вообразить, – очень тихо ответил мужчина. – Для любви, которую знаешь ты, мы были слишком разными. Но да. Я любил ее. Ее красоту, ум… и ее тепло.
– Тепло? – изумленно переспросила девушка.
– Здесь в Айваллине порой очень не хватает тепла… – Олу Олан Биш опустил глаза. – Не хватает даже больше, чем горячей крови. Может быть, оттого и уснули мои родные…
«Слишком разные». Дженна почему-то подумала про мальчика с собакой – про двух призраков мертвой столицы. Повзрослев, она перестала понимать, зачем кое-кто заводит питомцев: не лошадей или боевых псов – не рабочих зверей, а домашних. Однако при виде мальчика и его мохнатого друга что-то внутри у нее улыбалось, а потом обрывалось особенно остро. Наемница не стала озвучивать свои мысли.
– Что случилось? – спросила она.
– Как и ты, она была чрезмерно любопытной, – ответил собеседник. – В конце концов я потерял ее…
– Мне жаль… – вздохнула Дженна.
– Лет уж двести прошло, – задумчиво прошептал морой. – Двести лет – для людей. И один миг – для меня. Таково это время…
Ствол Кутупаан был идеально гладким. Он отливал серебристым блеском, будто был выкован из драгоценного металла. Забраться по нему вверх не представлялось возможным. Однако у его подножия, на самой крыше библиотеки, росли другие деревья. В ветвях одного из них и устроилась Дженна.
Здесь она сама себе казалась крохотной букашкой, а древний Айваллин, раскинувшийся перед ней, выглядел сказочным лесом в окружении бесчисленных террас озер, водопадами переходящих из одного в другой. Вода в водоемах отливала разными цветами, точно палитра неведомого художника: зеленые, синие, оранжевые, желтые, красные – они искрились в лучах заходящего солнца.
Дженна дышала, слушала и любовалась миром. В воздухе разливался аромат весны. Ветер шелестел в листве, и в преддверии сумерек затихал птичий гомон. С улыбкой девушка слушала деловую возню готовящихся ко сну дневных созданий: фырканье, писк и частое биение их маленьких горячих сердец; и спокойное мерное дыхание еще спящих детей ночи.
Жизненная сила витали текла по их венам медленно. Она хранила куда меньше тепла, зато даровала нечисти более продолжительный век. И в это общее многоголосье вплетался еще один ритм – опасная песня, что поддерживала жизнь там, где ее больше не должно было быть…
В этой богатой оттенками мелодии мертвого города Дженне открылась особенная красота. В ней девушка ощутила далекий отголосок неведомого – того, что за границами Ка́ахьеля, где более простая и понятная мелодия витали звучала слишком громко, она почти не слышала.
