Что касается твари, то на достигнутом она не остановилась. Выплюнув обломки фюзеляжа, мухоловка притянула судно еще ближе к себе, раскрыла пасть и вцепилась уже в оболочку.
Внешний слой — натянутая на каркас проалюминенная ткань — оказался пробит меньше чем за мгновение. За ним последовала внутренняя оболочка, за которой уже располагались отсеки с баллонами — огромными газонепроницаемыми мешками, заполняющими там все пространство. Почти одновременно клыки пронзили три баллона. Газ «Эйррин» с шипением пополз наружу…
— …Сэр, в оболочке пробоина! — сообщил мистер Ходж, повиснув на поручне. При этом он стремительно переключал тумблеры и накручивал вентили, отвечающие за распределение газа между баллонами.
— Повреждения?!
— Критические! Отсеки пять, шесть и семь повреждены! Баллоны разорваны! Газ выходит!
Капитан схватился за рожок переговорной трубы:
— Мистер Бонни! Отвечайте!
В ответ лишь лязг и скрежет. Отжать клапан на трубе в коридоре гондолы было некому.
— Расчет… Кто-нибудь! Отвечайте!
Доктор Доу развернулся и схватился за штурвальный вентиль двери.
— Не смейте! — воскликнул капитан.
— Но ваши люди…
— Отпустите вентиль, доктор!
Перекрывая рев, стоявший в рубке управления, и грохот, доносившийся из-за переборки, старший помощник закричал:
— Сэр! Что прикажете?! Если тварь доберется до баллонов с крафтгазом…
Капитан Дарнлинг застыл. Мистер Ходж был прав. И хоть летучий газ «Эйррин» не был огнеопасным, крафтгаз — горючее, на котором работали двигатели — напротив: ему хватило бы и искры.
«Что прикажете?» Эти люди рассчитывали, что он вот-вот изобретет решение, — впрочем, как и всегда. Вот только все было не просто плохо, это был конец.
«Что прикажете?»
Тварь все сильнее оплетала дирижабль, и, вероятно, большая часть гондолы уже была вырвана, а это значило, что расчет, скорее всего, погиб. Мухоловка начала кромсать оболочку.
«Что прикажете?»
Движение за носовым иллюминатором вывело капитана из секундного ступора. По стеклу, извиваясь, ползли зеленые лианы, словно прощупывая его, разыскивая щелочку, чтобы протиснуться внутрь.
По молчанию капитана доктор Доу понял, что вот-вот прозвучит.
— Открыть клапаны «разрывного устройства»! — велел капитан Дарнлинг. — Спустить газ из оболочки!
— Насколько, сэр? — спросил старший помощник. Он был так мрачен, словно речь шла не о простом устройстве ускоренного выброса газа из оболочки, а о бомбе.
— Полностью. Мы спустим весь газ.
Головы всех присутствующих в рубке повернулись к нему.
— Сэр…
— Что вы делаете, капитан?! — воскликнул доктор. В нем поднималась волна ледяного ужаса.
— Нас вот-вот разнесет на куски. Мы не вырвемся, — ответил Дарнлинг с мрачной обреченностью. — Но мы заберем тварь с собой.
— Каким это образом?
— Мы выпустим весь газ, и тогда судно гирей рухнет вниз. Мы раздавим мухоловку.
— Но ведь дирижабль разобьется! Мы все погибнем!
— Либо же мы все погибнем просто так.
— Я не могу сегодня погибнуть, — заспорил доктор Доу, отчаянно походя в эти мгновения на Джаспера. — Я не предупредил свою экономку…
Капитан проигнорировал.
— Для меня было честью служить с вами, господа, — обратился он к экипажу.
— Вы не в себе, капитан! — закричал доктор Доу. — Вы просто мечтаете о посмертной славе! Думаете о том, что завтра напишут в газетах!
— Мне плевать на любую славу. Я знаю одно: тварь не должна выбраться с этого пустыря. И она не выберется.
Старший помощник процедил:
— Сэр, подтвердите приказ.
— Подтверждаю.
Доктор Доу поразился прагматизму этого человека, и, если бы на кону не стояла его собственная жизнь, он бы даже восхитился им. Что испытывает командир, отправляющий людей на верную смерть? Что испытывают люди, идущие на нее? «Пожарный и смерть — брат и сестра» — так говорили старые отставные члены ведомства, и это была правда: пожарные шли в бой с пламенем, храня в нагрудном кармане мундира фотокарточку любимой женщины, а под ней, намного глубже, — твердую убежденность, что вероятность не вернуться велика и что ничего с этим не поделаешь: такая служба.
— Открыть клапаны, мистер Ходж.
— Огнеборцы навек! — крикнул рулевой.
— Огнеборцы до конца! — отозвался экипаж.
Старший помощник потянулся к рычагам «разрывного устройства». Доктор Доу до боли сжал зубы и закрыл глаза…
…«Влезть между строк» и «вляпаться в историю» — еще парочка ходивших среди газетчиков выражений. Они обозначали примерно одно и то же, и сейчас оба были впору Бенни Трилби, словно его старые любимые туфли. Обычно так говорили о репортере, утратившем объективность и хладнокровие, позабывшем, что он — не более чем наблюдатель и просто нейтральная сторона, хронист на службе у времени, записывающий ход этого времени, но никак не стрелка часов и уж совершенно точно не часовщик. И речь сейчас идет не только о непосредственном участии в событиях, но и о пристрастном отношении — сопереживании.
Прежде Бенни Трилби не отличался склонностью влезать в чужие туфли (зачем, когда есть свои, упомянутые выше?), но сейчас он одно за другим примерял на себя все эти профессиональные клише, из-за которых часто сам подтрунивал над коллегами.
