– Лев Иванович! – укоризненно заметила Мария. – Ваш французский оставляет желать лучшего!
– Пардон, мадам! – с ужасным произношением отозвался Гуров. – Много интересного дал допрос Бабушкина. Фактически он помог нам доказать, что Михеева умышленно травили опасными медикаментами, что у него был выкраден паспорт, по которому и открывалась вторая фирма-однодневка. И самое главное, Бабушкин подтвердил, что Шаров отдавал приказ догнать тебя, Стас, в лесу и ликвидировать. И найти таблетки, которые ты забрал у Оксаны Михеевой для проведения экспертизы.
– Ну, вот видите, – обрадовался Крячко. – Они своими действиями даже все подтвердили. Косвенно, но подтвердили. Не зря я там без «ненаглядной певуньи в стогу ночевал». А тело Батона нашли?
Голос Станислава Васильевича вдруг как-то потускнел. Гуров улыбнулся и ободряюще похлопал друга по руке:
– Не переживай, Стас. Ситуация рассмотрена, и твои действия признаны в той ситуации правомерными. Показаниями свидетелей подтверждается. Ты же жизнь девочки спасал, табельного оружия при себе на тот момент не имел, а перед тобой был преступник, готовый совершить новое преступление. А предотвращение преступления – это долг полицейского, его святая обязанность. Так что поступи ты иначе и случись чего с девочкой, ты был бы виноват перед законом.
– Кстати, герой, сегодня ближе к вечеру жди гостей, – рассмеялась Маша. – Марина и ее дедушка Иван Сергеевич, который не Тургенев, собирались навестить тебя.
В лагерь «Страна чудес» Гуров приехал, когда уже стемнело. На территории было тихо, никаких работ в такое время уже не велось, да и почти все основные работы к открытию смены были завершены. Даже котлован, в котором погиб рабочий, был закопан, установлен на место резервуар для аварийного генератора. Гуров шел по дорожке к столовой и вдруг остановился. Откуда-то лилась тихая красивая музыка. Кажется, из одного из спальных корпусов, где, наверное, ночевали девочки-волонтеры. Юные романтики, улыбнулся Гуров. И как же это хорошо, что кому-то пришло в голову развивать это движение. Ведь это движение прежде всего юных душ, стремящихся помогать по мере сил окружающему миру, делать его добрее и совершеннее. Самый красивый мир – это детский мир, мир детских игр, детских фантазий. Он добрый, бескорыстный и чистый, как детские души. И эти девочки-волонтеры – они уже не дети, в основном студентки младших курсов, но они еще и не взрослые, они еще не накопили багажа переживаний, горя в душе, их почти не коснулась людская злоба, зависть и другие пороки взрослого человечества. А Гуров вот шел как раз бороться с этими пороками, пороками взрослого мира.
Дорожки и большая часть территории еще не освещалась фонарями. Незачем было сейчас включать свет на территории, когда в лагерь не приехали дети. Только кое-где горели окна, в том числе и в здании кухни светилось окошко в комнате заведующего столовой. Не спал Горбунов, видимо, составлял меню, считал калории, прикидывал график поставки продуктов. Но, как выяснилось, заведующий занимался совсем не этим. Когда Гуров подошел к зданию столовой, то увидел Горбунова на улице. Его еле заметная фигура виднелась у неосвещенной стены как раз напротив того места, где не так давно был котлован, в котором теперь закопали емкость под горючее для резервного электрического генератора. Горбунов стоял, накинув на плечи куртку, и курил. На душе у повара было скверно.
Гуров хорошо знал, как курят люди и как это соотносится с душевным состоянием курильщика. Было время, и он тоже курил, и хорошо понимал всю суть этого процесса, о чем манера курильщика может рассказать. Горбунов курил сильными тяжкими затяжками, рука с сигаретой подносилась к лицу с какой-то нервной напряженностью. Такие жесты обычно хорошо соотносятся со слезами на глазах, когда человек еще и глотает свои рыдания или еле справляется с ними. По тому, как человек ест, как курит, очень хорошо определять, что творится у него внутри.
– Александр Николаевич? – Гуров медленно подошел и встал рядом с Горбуновым.
Мужчина повернул голову, как-то уж очень внимательно осмотрел с ног до головы полицейского и снова стал смотреть перед собой, глубоко затягиваясь. Сигарета кончалась, под ногами у Горбунова валялись уже два свежих окурка. И этот, судя по его состоянию, не будет последним.
– Плохо, да? – снова спросил Гуров, приглядываясь к темноте вокруг. Вряд ли они были объектом чьего-то внимания в таком месте и в такое время. Но чем черт не шутит.
– А что может быть хорошего? – отозвался вибрирующим от нервной дрожи голосом Горбунов. – Ответьте мне, что может быть хорошего. Сын в больнице, мне не говорят, что с ним, меня не пускают к нему!
– Успокойтесь, я вам сейчас все расскажу. – Гуров засунул руки в карманы и прижался спиной к стене здания. – С вашим сыном сейчас все в порядке. Пока все в порядке.
– Что значит в порядке, что значит пока… – начал горячиться мужчина, но Гуров его осадил:
