Кэтти-Блэк словно ввели адреналин в кровь внутривенно. Она резко раскрыла глаза и глубоко вдохнула. Но встать она уже не смогла — силы у нее все куда-то исчезли. Она лишь вяло дернула рукой. „Где я? — таковыми были первые ее мысли. — Куда меня занесло на этот раз? Почему я не могу прожить и дня спокойно..? Неужели такова моя судьба?“. Из ее глаз невольно потекли слезы. Они стекали по щеке и падали куда-то вниз совершенно беззвучно.
Кошка лежала на какой-то твердой по ощущениям, но мягкой на самом деле опоре — видимо, пол был чем-то обит. Сразу же она ощутила, что помещение, куда ее положили, было маленькое по площади — она не могла вытянуться во весь рост лежа. Колени упирались в стену, которая, как и пол, тоже была обита чем-то мягким, словно диван. Было похоже, что девушку поместили в некое подобие карцера, куда сажают особо буйных психически больных существ, связав смирительной рубашкой и заткнув рот кляпом. Хотя в отличие от этих несчастных, черношерстная не была стеснена ни в движении, ни в говорении.
Она попыталась пошевелить снова рукой или ногой, но ничего не получилось. Конечности все еще не слушались ее, лишь вяло дергались от больших усилий головного и спинного мозгов. Да и осязательные рецепторы начали потихоньку сдавать наряду с другими органами чувств, уволакивая свою хозяйку обратно в то сладостное место, в пустоту, где ее никто не мог достать. Но кошка боролась с забытьем. Она все еще помнила то противоречивое в ощущениях место, где ее нагнало нечто чужое. Она не хотела больше подвергаться этому. Она больше не хотела попадать в плен хаоса, анархии, безвременья и небытия.
Сколько времени так прошло — было неизвестно никому. Может, час, может, минута, может, месяц. Может быть, даже вечность. Кэтти-Блэк давно перестала считывать время. Все вокруг нее было статичным и неподвижным, не изменяющимся. Тот же мягкий пол, та же стенка, куда упираются ее коленки, тот же отвратительный запашок смерти и крови. Та же тишина. Было слышно лишь ее собственное сердцебиение.
„Может, я уже умерла окончательно? — в первый раз за такой длительный промежуток времени у нее возникла мысль. — А это место — моя могила? Меня похоронили? Положили в небольшой гроб, обитый изнутри чем-то мягким, и закопали в землю со всеми почестями? Интересно, а какие цветочки мне положили на могилу? Наверное, розы… Или гвоздики… Хотя я так люблю сирень… А как там Шифти? Может, он тоже здесь, под землей? Где-то рядышком со мной? Или же, что лучше, нас положили в одну могилу? Тогда я понимаю, почему у меня упираются коленки… Жаль, что я уже ничем пошевелить не могу… Я устала… Я хочу уже окончательно и безвозвратно умереть. Чтобы проснуться… Там. Где сейчас моя мама. Где все остальные…“. Она закрыла глаза (хотя она их особо не открывала из-за кромешной тьмы вокруг), глубоко выдохнула и стала потихоньку засыпать, одновременно представляя себе, как она проснется в каком-то райском саду и сразу же окажется в крепких объятиях своего возлюбленного.
Карусель готова. Пора играть.
Снова этот странный хриплый шепот… Он и тут нагнал бедную кошку. Она вздрогнула и снова широко раскрыла глаза, пытаясь найти источник беспокоящего ее шума. Кэтти застонала с ноткой недовольства, как будто ее разбудили прямо на середине интересного сна. Девушка попыталась снова уснуть. Но ей не дали этого сделать. Похоже, что за ней и за ее состоянием мозга и души как-то следили. И контролировали ее поведение, заставляя делать то, что неизвестным было угодно.
По всему телу внезапно прошлась огромная и сильная волна адреналина, всколыхнувшая буквально каждый нейрон, каждый аксон и каждый нервный узел в рефлекторных дугах. Это заставило черношерстную закричать от прилива энергии и резко встать, стукнувшись лбом о низкий потолок, точно так же обитый чем-то мягким.
Комната оказалась не просто маленькой — крошечной. Блэк в ней едва помещалась, она могла лишь свернуться в комочек, поджав колени под себя. Стены, пол и потолок действительно были в мягкой обивке. Видимо, это было предусмотрено для того, чтобы жертва не пыталась убиться, сильно и методично отбивая голову об стенку. Все. Больше в ней ничего не было. Во всяком случае, девушка не могла видеть ничего в этой непроглядной кромешной тьме. Как будто ей завязали глаза черной плотной тканью, или же она сама не открывала веки.
